Классическое (модерное) определение понятия «революция» являлось интеллектуальным продуктом эпохи Просвещения и обладало двумя принципиально важными характеристиками: 1) мощный преобразовательный потенциал и 2) устремленность в будущее, параметры которого были достаточно четко артикулированы (существовал ясный образ желаемого будущего). Некоторые смысловые флуктуации наблюдались еще и в XIX в., но только в 1970-х гг. Армин Молер предпринял попытку адаптировать термин к праворадикальному дискурсу, предложив понятие «консервативная революция». Столь радикальное переосмысление удалось не в полной мере. «Левые» сохранили традиционное классическое понимание термина, академические издания заняли двойственную позицию: немецкий «Политлексикон» (2003), например, сохранил за «революцией» лишь преобразовательный потенциал, изъяв прогрессистские мотивы, но в качестве примеров и отсылок приводит именно революции, обладавшие этим прогрессистским обновленческим пафосом.

Стоит обратить внимание, что попытка расширение семантического поля понятия, включение в него нового направления движения (не только «вперед», но и «назад») совпала с постмодернистским переосмыслением прогресса и кризиса концепта «будущее» как такового. В практическом плане именно на рубеже XX–XXI вв. произошел окончательный отказ от формулирования более или менее стройных моделей будущего и признания его принципиальной непредсказуемости, что нашло отражение практически во всех сферах деятельности, по определению ориентированных на годы вперед (образование, градостроительство и т.д.). В некотором смысле произошла кристаллизация настоящего и непосредственно с ним связанного прошлого, а будущее превратилось в неясную абстракцию, «прорыв» в которую ввиду её неясности невозможен. В этих условиях попытка традиционалистов перенять оставшиеся бесхозными категории исконно прогрессистского словаря.

Семантический сдвиг «вправо» пока еще не произошел, однако имеет все шансы на осуществление, если в нашем понимании утвердится полная или частичная аналогия между «перспективой», которую открывали прежние «классические» революции и «ретроспективой», на которую преимущественно ориентированы «правые». Сведение «революции» лишь к некоему масштабному преобразованию при полном безразличии к направленности движения очень показательно в том смысле, что хорошо выявляет общую относительность (релятивизм) постмодерна. Она явно выгодна «правым»: в условиях полной неопределенности относительно будущего, их «возвратная» риторика предлагает хоть какую-то определенность, пусть даже это укорененность в мифическом «прошлом». А позитивная динамика, все еще наличествующая в термине на коннотативном уровне, позволяет замаскировать деградацию или даже нежизнеспособность старых форм.

 

Каков характер современных «революций» в западном мире? Являются ли они антисистемными, антидемократическими, а может, консервативными?

Все три категории (антисистемность, антидемократизм и консерватизм) обладают определенным описательным потенциалом по отношению к текущим событиям, однако мне кажется плодотворным порассуждать о них в категориях традиционализма. Основоположник современного (нововременного) традиционализма Рене Генон сформулировал три базовых постулата: перенниализм, инверсия, контринициация. В большей или меньшей степени они присутствуют во всех вариантах явленного в последние годы популизма. В отличие от либералов и умеренных (или даже классических) консерваторов, традиционалисты трактуют современность не в категориях прогресса, а в категориях упадка (инверсия) и противопоставляют современному состоянию деградации некий идеальный конструкт  «исторического» прошлого, претендуя на фундаментальное (и монопольное) понимание сущности своих стран/народов (не классический философский перенниализм, но довольно близкое его политическое воплощение за счет стремления к воспроизводству «изначально заданного»). Картину довершает перманентный конфликт традиционалистов с институтами, которые, и их точки зрения, отвечают за приобщение (инициацию) неискушенных индивидов к той картине мира, которую они считают в корне неверной: СМИ, некоторые НКО, университеты и т.д.

Являются ли современные «революции» ответом на глобализацию и социальные перемены, запущенные в 60-х годах XX века?

В широком плане безусловно да, но, мне кажется, события 2016 г. (и сходные с ними более ранние) можно даже рассматривать как реакцию на 1968-й. Если мы настаиваем на «революционности» текущих изменений, то сравнивать (или, вернее, сталкивать) их нужно с чем-то из того же типологического ряда. Минимум в двух отношениях они даже схожи: 1) в обоих случаях наличествует антисистемный пафос; 2) на политическую арену вышли силы, которым ранее предлагалось молчаливо встроиться в существующий консенсус. Ценностно же они совершенно разные и прямо друг другу противоположны: радикальное обновление в несколько анархическом духе и явный революционный порыв (по крайней мере на уровне риторики) в первом случае и возвратная традиционалистская риторика в другом (назад к былому «американскому величию», к британской splendid isolation и т.д.). В 1968-м «мир детей» восстал против «мира отцов», в 2016-м все было с точностью до наоборот.

Вероятно, традиционалистский тренд, актуализировавшийся в последние годы, способен превратиться в самодостаточную политическую практику и обзавестись всей необходимой инфраструктурой (демографические сдвиги в Европе этому скорее благоприятствуют), или же слиться с уже существующими правоконсервативными силами. Не исключено, что впереди нас ждет даже коренная ломка привычных право-левых систем переход к новой модели, где конкуренция происходит между «перспективными» (открытыми неопределенному будущему) и «ретроспективными» (ориентированными на поддержание или «восстановление» некоего status quo) моделями.

Статья опубликована в связи с 10-ом заседанием Клуба ПЛ_РУ, проходящим в Варшаве 5-го и 6-го апреля 2017 г. Развёрнутые тезисы были потом опубликованы на Gefter.ru.