Я бы назвал своего рода революцией то, что предмет нашей встречи – это противопоставление рынка и демократии, ведь если бы мы говорили еще десять лет назад, такая тема вообще бы не возникла, поскольку представлялось очевидным, что единственный путь к демократии – рынок. Теперь мы видим, что это не так, и здесь я в сущности мог бы только повторить то, что сказал господин Кучиньский. Пример кризиса и событий, произошедших прежде всего в зоне Евро, очень выразительно это показал. Смена демократически избранных премьеров (кому-то Берлускони может по какой-то причине не нравиться, но он был избран демократическим путем) или правительств в Греции и Португалии… Это случилось с западными странами – возможно, с более бедной частью богатого Запада, но все же Запада. В связи с этим мы начали задумываться, как происходила наша трансформация. Анализируя ее, сегодня можно увидеть, что очень много шагов было предпринято под давлением рынков. Демократия играла во всем этом процессе второстепенную роль. Существование конфликта между демократией и рынком скрывалось путем постановки знака равенства между двумя этими ценностями. Если кого-то особо интересует тема взаимоотношений рынка и демократии, советую ознакомиться с книгой немецкого экономиста и социолога Вольфганга Штреека «Купленное время: отсроченный кризис демократического капитализма» («Gekaufte Zeit: Die vertagte Krise des demokratischen Kapitalismus»). Через некоторое время она, скорее всего, выйдет на польском, а сейчас доступна на немецком и английском языках.

Штреек весьма лихо описывает отношения в супружеском союзе рынка и демократии. Если представить, что рынок и демократия – это пара, в определенный момент заключившая брак, он показывает, что они никогда не подходили друг другу. Даже если мы обратимся к более далеким временам, то обнаружим, что обычно расширение избирательной базы не было в интересах сторонников свободного рынка и капитализма, поскольку было связано с признанием политических прав за слабыми (или, говоря марксистским языком, эксплуатируемыми) и сменой власти, отстранением их от власти, а по крайней мере, некоей редистрибуцией. Это разными способами и в течение долгого времени тормозилось. Позднее происходили войны и революции – естественный способ внутреннего разрешения конфликтов такого типа. Штреек подробнее анализирует данную проблему начиная с 1945 года. После Второй мировой войны между рынком и демократией состоялся брак по расчету, т.е. обе стороны пошли на уступки. Классы, обладающие собственностью, – назовем их рынком, кому как больше нравится, – согласились с демократизацией, согласились допустить широкие массы к политическим процессам, чтобы повысить свою легитимность. Значение имела и реальная угроза: на Эльбе уже ждали советские танки. С другой стороны, народ тоже дал согласие на своего рода уступку – ценой получения гарантии, что, безусловно, будет капитализм, рынки, но будет и попытка контроля за всем этим, т.е. контроль рынков при помощи законодательства по типу американского закона Гласса-Стиголла. Это еще до того, как он получил гарантию частной собственности, того, что ее нельзя отменить (это прописано в большинстве конституций и сегодня считается чем-то совершенно естественным), что меньшинство никогда не будет лишено имущества большинством, а взамен большинство получает обязательство, что меньшинство не забудет, что все мы плывем в одной лодке.

Однако, как показывает Штреек, в жизни этой пары появились случаи скрытого домашнего насилия, проще говоря – рынок начал все больше притеснять демократию. Велел своевременно подавать обед к столу, а при опоздании мог всыпать. Я показываю это, конечно, в очень утрированной форме. Послевоенное процветание завершается в 1970-е годы. Очередные кризисы разрешаются радикально в пользу рынка и в ущерб демократии. В каждой стране это выглядит немного по-разному, но если воспользоваться англосаксонским примером, мы имеем начало Рейгановской революции, но не только, а в еще большей степени, например, времена демократов, Клинтона – это как раз тот момент, когда закон Гласса-Стиголла отменяется и происходит либерализация финансовых рынков. Штреек доказывает: демократы думали, что оказывают людям услугу, поскольку, либерализируя рынок финансовых услуг, мы решаем давнюю проблему любого общества – усложненный доступ бедных к кредитам. Они приняли аргументацию, что, если финансовый рынок либерализируется, доступ к кредитам будет проще, и это подтвердилось, в то же время постепенное урезание социального государства стало причиной того, что – например, в Штатах – квартиры перестали быть капризом тех, кто их покупал, а стали своего рода страховкой, важным элементом финансовой безопасности в старости. Чем меньше социальная сеть государства, тем важнее такого типа вещи, как владение собственной недвижимостью, поскольку на этом позднее базируется пенсионное страхование.

Таким образом, рынок преследовал демократию, пока не дошло наконец до того, что мы имеем сегодня. Здесь возникает большой вопрос: что будет дальше? Выстоит ли демократия? Или скажет: «Хватит, не хочу больше жить с тобой под одной крышей, ты сделал мне слишком много плохого»? Произойдет ли дальнейшее укрепление текущей ситуации? А может быть, удастся ее изменить? В подобных ситуациях преследуемая сторона часто верит, что сможет изменить агрессора и все будет хорошо. Возможно, это несколько преувеличено, но наиболее трезвым мне представляется показать, что рынок и демократия не так уж хорошо дополняют друг друга, а если мы считаем, что обе эти ценности положительные, необходимо заново задуматься, как выстроить отношения в их браке.

Как это сделать? Когда я жил в Берлине, меня пригласили в бар неподалеку от Шпрее. В нем было установлено довольно простое программное обеспечение, благодаря которому цены на алкоголь менялись, реагируя на колебания спроса и предложения. Если много народу приходит выпить пива, его цена поднимается, если никто не пьет – опускается. Сходить туда один раз – очень интересный опыт. Второй раз я туда не пошел, поскольку достаточно утомительно постоянно проверять цену и приспосабливаться к колеблющимся спросу и предложению. Думаю, нечто подобное должно произойти в политике. Политические руководители не могут полностью освободиться от влияния финансовых рынков, особенно в таких странах, как Польша, потому что здесь на рынках господствует принцип св. Матфея: тем, кому дано, будет добавлено, а у тех, у кого мало, и то будет забрано. Германия богата, поэтому зарабатывает даже на кризисе и может планировать уравновешенный бюджет, но более бедные страны – не могут. Такие государства, как Польша, и сейчас, и всегда в значительной степени зависимы от того, покупает ли кто-то их ценные бумаги, и того, как страну оценивают т.н. финансовые рынки. Когда мы начинаем слишком волноваться по этому поводу, когда политики выдвигают данную проблему на первый план, это дает эффект, противоположный задуманному.

Год назад я беседовал в Варшаве с уже престарелым и очень известным польским экономистом Казимежем Ласким. У него тогда была сломана нога. Он навещал свою невесту в Провансе и во время прогулки сломал ногу. Когда я встретился с ним, он ходил с палочкой, но у него хорошо получалось. Он сказал, что хуже всего, когда слишком много об этом думаешь. Когда сосредоточиваешься на том, что должен хорошо ходить, начинаешь спотыкаться. Лучше просто ходить – это получается естественно. Так же должно быть с экономической политикой. Если власти излишне беспокоятся из-за долга и маниакально начинают его снижать, то вводят экономику в состояние спирали, из которой очень трудно выбраться. И происходит то, что случилось в Греции и в начале 90-х в Польше, – хотя в Греции сегодня сложнее, поскольку давление выражается там впрямую, – но насколько мне известно (хоть меня тогда и не было), польские политики в 90-е годы могли разыграть все немного иначе. Излишнее беспокойство по поводу рынков – это плохо.

Не является правдой и то, что политика совершенно бессильна перед финансовыми рынками. Доказательством тому – исследования, посвященные банкротствам государств. Всеобщие представления об этой теме гласят, что, когда государство становится банкротом, происходят страшные вещи, так как никто больше не хочет давать ему в долг, следовательно, оно оказывается в долговой яме и кризисе, из которых выбирается потом годами. Это так, но данный процесс обычно начинается много раньше, ибо оно сталкивается с этими проблемами тогда, когда еще пытается спасти ситуацию, лишь опускаясь по диковинной спирали рецессии. Происходит самоускорение. Если обратиться к опыту разных стран по реструктуризации долгов, неправдой окажется, что государство не имеет никакой силы воздействия в этой сфере. С большим интересом я наблюдаю за недавними действиями Аргентины. Никто не говорил, что такие страны, как Аргентина, должны проиграть этим мифическим рынкам, особенно учитывая, что – и здесь господин Кучиньский наверняка согласится – к счастью для демократии, если можно представить себе некий центр управления политикой, скажем, в форме правительства, государства или Еврокомиссии при условии тесного сотрудничества, то не существует никакого центра управления финансовыми рынками, и даже «Голдман Сакс» не всемогущ.

В плане полемики и уточнений я бы хотел вернуться к взаимоотношениям СМИ и рынков. Я согласен с большей частью того, о чем говорил господин Кучиньский, и добавил бы кое-что лишь к проблеме СМИ. Думаю, тут все несколько сложнее. Действительно, СМИ выражают интересы владельцев собственности и редко обращаются к судьбам проигравших. Это видно на каждом уровне, начиная с описания польских перемен: намного проще найти сейчас историю великих успехов и побед, чем истории тех, кто проиграл, был раздавлен, пауперизирован. К слову, советую по этой теме недавно вышедшую книгу социолога из Познани Ярослава Урбаньского «Прекариат и новая классовая борьба» («Prekariat i nowa walka klas»). Его анализ польского рынка труда демонстрирует, как много общественных, классовых процессов остается за пределами внимания СМИ, или того, что называется общественным мнением.

Я согласен, что СМИ встают на сторону победителей. Однако мне не кажется, что это настолько простой механизм, что существует горячая линия между кабинетами председателей и редакторами. Подозреваю, что все не так примитивно, по крайней мере, мне не приходилось встречаться с чем-то подобным. Более убедительным представляется мне то, что это обыкновенные классовые процессы. СМИ, а в особенности руководители, состоят из людей, которые не являются ни бывшими колхозниками, ни «реструктуризированными» шахтерами, ни продавцами киосков, проигравшими гипермаркетам, – это представители высшего слоя среднего класса и интеллигенции, которым в современной Польше как раз очень нравится. Таково мое видение взаимоотношений рынка и демократии. А то, что приходят рекламодатели, похоже, никому не мешает. Но это эффект не прямого вмешательства кого-либо, а, скорее, классовой солидарности в отрицательном смысле этого слова.

© Ośrodek Myśli Społecznej im. F. Lassalle’a (Центр общественной мысли им. Ф. Лассаля)

by-sa-km