Встреча была посвящена взаимосвязям между политическим строем и принятой экономической моделью в России и в Польше.

Седьмая встреча Клуба PL_RU была посвящена взаимосвязям между политическим строем и принятой экономической моделью. Мы рассматривали потенциальные преимущества и недостатки отдельных моделей, изменения, происходящие в глобальной экономике и экономической политике Польши и России. Участие во встрече приняли 24 человека, в том числе 6 гостей из России.

В рамках встречи состоялась публичная дискуссия, которую вел Ярослав Куиш («Kultura Liberalna») Экономика России в период кризиса,

в ней участвовали:
Денис Бураков, Павел КазаринАнастасия Кириленко, Екатерина Романова, Ирина Чечель, Денис Волков.

На первой сессии встречи Клуба PL_RU тон дискуссии задало вступительное слово Лукаша Павловского. Он доказывал, что польская экономика находится в очень хорошем состоянии, и привел показатели, призванные подтвердить этот факт: рост ВВП на душу населения к среднему уровню по ЕС (54% в 2007 году, 70% сегодня), минимального размера оплаты труда (936 злотых в 2007 году, 1750 сегодня) и продолжительности жизни (некогда 79,7 и 71, сегодня 81 и 73 у женщин и мужчин соответственно).

Он также упомянул опубликованный несколькими месяцами ранее доклад журнала «The Economist», в котором 25 лет пост-трансформационной истории Польши были названы «новым золотым веком».

Несмотря на это, политические предпочтения поляков существенно изменились, а правившая в течение последних восьми лет «Гражданская платформа» потерпела на выборах позорное поражение. «Как получилось, что поляки так хотят перемен, если все так хорошо?» – задавался вопросом Павловский.

Отвечая на эти соображения, Томаш Каспрович признал верность статистических данных, свидетельствующих о «новом золотом веке Польши». По его мнению, Польша не просто «отличница» трансформации – этот успех является также уделом всех социальных слоев, что доказывает снижение коэффициента Джини.

Каспрович считает, что причиной сильного сопротивления по отношению к власти «Гражданской платформы» является слишком частое повторение тезисов об успешности трансформации – это увеличивает ожидания поляков и рождает претензии, что они не живут в раю.

Достаточно похожую, хотя и несколько более критичную точку зрения представил Бартломей Новак – по его утверждению, демонстрируемое обществом стремление к переменам основано на расхождении между ожиданиями и действительностью. После вступления страны в Европейский Союз поляки начали чаще ездить на Запад и заметили, что там стандарты, особенно уровень заработных плат, значительно выше.

Но как заметили другие участники дискуссии, размер зарплат – лишь одна из проблем, терзающих польский рынок труда.

По мнению Михала Сыски, только в сочетании с нестабильностью занятости, особенно проявляющейся в связи с популярностью трудоустройства по гражданско-правовому договору, она определяет периферийный характер польской модели капитализма, из чего и проистекает нынешний общественный бунт. Сыска также прокомментировал тезис Томаша Каспровича об уменьшающихся неравенствах.

Он подчеркнул, что опираться на коэффициент Джини ошибочно, поскольку он обладает серьезным исследовательским недостатком: основывается не на фактическом состоянии, а на декларациях исследуемых. Более того, в этом коэффициенте не учитывается другое измерение неравенства, связанное с деградацией публичных услуг, на которое указывал и Филип Конопчинский.

В свете проблем с доступом к системе здравоохранения, детским садам и яслям «люди не ощущают, что это то, на что они могут рассчитывать» со стороны государства. Рафал Калюкин напомнил, в свою очередь, о доходящих до общественного мнения сигналах об усиливающейся иллюзорности пенсионной системы. Михал Сыска добавил, что отсутствует рефлексия на тему того, сколько стоит Польше бездействие в этих сферах.

По его мнению, существующий среди политических партий широкий консенсус в отношении необходимости корректировки пост-трансформационного курса проистекает как раз из осознания наличия экономических барьеров в неэффективной социальной политике.

Несмотря на согласие по вопросу необходимости этой корректировки, ни одна из действующих на политической сцене партий, по мнению участников конференции, в действительности не подвергает сомнению наследие трансформации в целом.

По словам Петра Корыся, «если какая-либо из этих партий серьезно ставила бы под сомнение трансформацию, то предлагала бы взамен модель чего-то иного», что, однако, не происходит.

В этот ход размышлений вписался Лешек Яжджевский. Выдвинув тезис о банкротстве экономического либерализма как политической идеологии после экономического кризиса, он констатировал, что ни у одной из партий нет единого представления, как заменить его другой идеологией.

Таким образом он не согласился с Лукашем Павловским, который во вступительной речи обратил внимание на появление партий «Вместе», несущей на знаменах социал-демократический проект, и «Современной» Рышарда Петру, пытающейся «оживить» либерализм.

На две эти новые партии указал и Кшиштоф Ишковский, с точки зрения которого, это единственные политические группы с отчетливыми взглядами. Он сказал, что они создают «очень интересный дуэт противоположных решений, [тогда как] остальные партии говорят примерно одно и то же». По его мнению, слоган «Сильная экономика, высокие зарплаты» с предвыборных плакатов Эвы Копач с таким же успехом мог бы появиться на билборде с Беатой Шидло.

Кроме того, Ишковский отметил интенсивный процесс обмена политиками между главными партиями, и, по его мнению, отсюда следует то, что выбор одной из них за счет другой – лишь иллюзорная перемена.

С мнением об отсутствии значительных различий между «Гражданской платформой» и «Правом и справедливостью» не согласилась Доминика Козловская. Она говорила, что, с точки зрения социального аспекта экономики – функционирования институтов опеки, образования, рынка труда или пенсионной системы, различия очень значительны, хотя они пока меньше, чем в области репродуктивной политики.

Расхождения между двумя крупнейшими партиями увидел и Павел Зерка. «Если в Швеции создается министерство по вопросам будущего, в Польше во время правления “Права и справедливости” я бы, скорее, ожидал появления министерства по вопросам прошлого», – заявил он.

Наряду с экономическими проблемами среди причин изменений политических предпочтений поляков была названа категория бунта. Петр Корысь упомянул в этом контексте сопротивление провинции «способу редистрибуции трансформационного успеха, каким бы он ни был». А с точки зрения Рафала Калюкина, можно говорить о бунте против элит и их оптимистического взгляда на трансформацию.

О силе этого чувства, по мнению Филипа Конопчиньского, может свидетельствовать успех, которого достиг на президентских выборах Павел Кукиз, несмотря на то, что его электорат отдавал себе отчет в его некомпетентности.

Михал Сыска обратил внимание на факт наличия в нем множества представителей среднего класса и людей, стремящихся в него попасть, а это, как он говорил, доказывает, что желание перемен ощущается поперек социальной стратификации, а не только «проигравшими в трансформации».

Разочарование в функционировании страны, особенно в экономической сфере, является, по мнению Сыски, причиной низкой явки избирателей на выборах в Польше, что сказывается на известной делегитимизации демократических институтов.

Комментируя этот тезис, Спасимир Домарадзкий доказывал, что низкий уровень участия в выборах – парадоксально, признак цивилизационного роста страны. С его точки зрения, это следствие ощущаемого обществом удовлетворения от текущей ситуации, а – цитируя – «довольные люди, по природе вещей, не имеют поводов включаться в политический процесс и менять ход событий».

С этим утверждением решительно не согласился Павел Зерка. Он отметил, что показатели участия всегда были в Польше низкими, поэтому трудно доказать, что они связаны с «взрослением» польского общества.

Более вероятная причина в том, что, хотя поляки действительно ощущают улучшение своей ситуации, они чувствуют, что обязаны им не политикам или государству, а лишь самим себе.

Сессия 2

Вторая сессия встречи Клуба PL_RU была посвящена экономике России. В своей вступительной речи Денис Волков констатировал, что ключевое слово, которое могло бы послужить для ее описания, – это «кризис». По его словам, 73% россиян считает, что он действительно имеет место.

В самом деле, как показывают приведенные им экономические данные, сейчас прогнозируется снижение ВВП России, хотя еще пять лет назад его рост составлял 4,5%. Растет инфляция, а средства в резервном фонде, призванном поддерживать стабилизацию, кончаются.

По мнению Волкова, очевидная причина такого положения вещей – это, прежде всего, внезапное и глубокое падение цен на нефть на мировых рынках. Последствия этого процесса для российской экономики Павел Казарин образно описал, как «столкновение Титаника с айсбергом».

В то же время Денис Волков обратил внимание, что трудности этого рода уже удалось преодолеть в 1990-е годы благодаря международной финансовой помощи. Однако сейчас невозможно рассчитывать на нее в виду сильного антагонизма между странами Запада и Россией, а также санкций, с которыми она вынуждена справляться.

Екатерина Романова, в свою очередь, указала на низкую инновационность российской экономики и низкое качество производимых ею товаров.

Павел Казарин считает, что сложившуюся ситуацию, а также введенное в ответ на западные санкции российское эмбарго на импорт определенных продуктов некоторые рассматривают как шанс стать независимыми от импорта западных товаров и заменить их отечественной продукцией. Но эти попытки ни к чему не приводят.

По словам Казарина, это естественно: российское производство не может и не сможет развиваться, учитывая закрытие доступа к западным технологиям.

Как говорил Денис Бураков, мы имеем дело со своеобразным парадоксом: хотя весь мир боится российской армии, промышленность этой страны «по какой-то причине не в состоянии произвести простейшие продовольственные товары, такие как сыр и колбаса».Не в лучшей форме и российская система публичных услуг.

Екатерина Романова рассказывала, что ситуация несколько напоминает польскую: закрываются детские сады, а получение высококачественной помощи в рамках государственной системы здравоохранения, в сущности, невозможно. Этот факт, в особенности отражающийся на бедной части общества, еще больше подчеркивает усиливающееся в России неравенство доходов.

С точки зрения Дениса Буракова, уменьшение прибыли от экспорта углеводородов и связанное с ним ограничение расходов на публичные услуги отразится, прежде всего, на среднем классе. Это – вкупе с неблагоприятными условиями для ведения экономической деятельности – может повлиять на увеличение эмиграции его представителей на Запад.

Ослабление среднего класса, по мнению Екатерины Романовой, является потерей завоевания первой декады XXI века, когда он начал формироваться. Романова указала также на огромные региональные различия в экономике России – «экономическая ситуация в Москве совершенно иная, чем на уровне регионов, в столице наивысший уровень жизни».

В то же время она отметила одну положительную черту нынешнего кризиса: в связи с господствующей ситуацией власть должна будет задуматься о методах отхода от экономической модели, основанной на ресурсах.

Кремль может заставить действовать также подмеченное Павлом Казариным исчезновение консенсуса внутри российских промышленных и финансовых элит – никто не хочет оплачивать издержки трудной экономической ситуации, а при значительном падении доходов от этого никуда не уйти. По словам Казарина, на власти лежит ответственность за указание, кто понесет эти расходы.

Тем не менее, пока что плохая экономическая ситуация не представляет непосредственной угрозы для политических элит. Ибо, как заметил Денис Бураков, экономическое управление в России основывается на иных принципах, нежели на Западе.

Если в демократических странах целью является обеспечение экономического роста, то кремлевские руководители стремятся лишь к тому, чтобы удержаться у власти. Для осуществления этой задачи они используют огромные массы людей, финансово зависимых от бюджета: учителей, работников крупных государственных предприятий, чиновников.

Они добиваются поддержки этих групп, «покупая» их с помощью публичных денег – как упомянула Анастасия Кириленко, один из последних принятых Думой законов касался удвоения зарплаты государственных чиновников. В то же время популяризируется модель роста, основанная на инвестициях в военный сектор и в напрямую связанную с государством промышленность, что еще больше усиливает финансовую зависимость общества от власти.

Ирина Чечель считает, что политика такого типа способствует и увеличению популярности самого Владимира Путина, поскольку его воспринимают как единственного гаранта сохранения текущего уровня доходов общества.

Усилению позиции правящих элит внутри страны парадоксальным образом содействуют и западные санкции. Благодаря их наложению, Запад можно использовать в роли козла отпущения и обвинять за слабое положение российской экономики.

Денис Бураков рассказывал, как россиянам внушают, что эмбарго на импорт западных продуктов было введено, чтобы облегчить создание тех ветвей экономики, которые до сих пор в России не функционировали (хотя должны были), а следовательно, чтобы заменить импорт собственной продукцией. Однако этот процесс осложняется в результате внешних влияний. Таким образом общество убеждают, что стратегия кремлевского руководства верна, а плохое состояние российской экономики – вина западных заговорщиков.

Похожим способом в пропагандистских целях используется военное участие в Сирии. Так же, как в случае аннексии Крыма, создается тема, отвлекающая внимание граждан от внутренних проблем. Эффективность информационного потока такого типа в СМИ повышается благодаря тому, что связи россиян с другими странами слабеют – они все реже могут позволить себе путешествия.

В этой ситуации у них нет возможности сопоставлять пропаганду в СМИ с действительностью, и они становятся еще более податливыми на воздействие первой. А правительственные СМИ работают в полную силу: как напомнил Денис Волков, наряду с силовыми ведомствами не уменьшается только финансирование пропаганды.

Ее сила в сочетании с зависимостью общества от бюджета становится причиной того, что власть, как предполагал Лешек Яжджевский, оказалась независимой от экономики: успехи на этом поле больше не нужны ей, чтобы сохранить популярность.

Как заметил Яжджевский, когда-то существовал консенсус: в обмен на развитие и экономическую стабильность общество не вмешивается в политику, – но сейчас этот договор исчез, а поддержка власти существует как бы автоматически.

С другой стороны, по мнению Анастасии Кириленко, отсутствие политической альтернативы негативно влияет на экономику. Кроме того, она считает, что сравнивать польскую трансформацию с российской бессмысленно, поскольку это два совершенно разных уровня.

С ней согласился Денис Бураков, подчеркивая, что проблемы, обсуждаемые в Польше, такие как низкая явка на выборах или безответственное голосование, – это проблемы развитого демократического государства. В России ситуация совсем другая: общество лишено даже элементарного влияния на окружающую действительность.

Кроме того, отметила Ирина Чечель, пропал общественный нажим на реформирование страны, прежде присутствовавший практически неизменно. Похожим образом высказалась Екатерина Романова, заявив, что «позиция общества по отношению к государству пассивна».

 

Сессия 3

Третья сессия встречи Клуба PL_RU началась с обширного вступления Александра Смоляра, в котором он сконцентрировался на проблеме трансформации польской экономики с централизованным планированием в рыночную экономику. Он упомянул, что, прежде чем ее удалось осуществить, многие исследователи – в том числе Сэмюэл Хантингтон – развивали точку зрения, что это невозможно.

Как говорил Смоляр, согласно тогдашним взглядам Джона Грея, выдающегося британского философа, общественные издержки перехода к рыночной экономике были бы настолько высоки, что терпящее их население, получив право голоса в рамках демократической системы, быстро бы остановило трансформацию.

Однако этого не произошло. Александр Смоляр перечислил важнейшие факторы, которые, по его мнению, способствовали польской трансформации. Во-первых, в Польше существовала традиция бунта против российского доминирования, из-за которой разрыв с Россией воспринимался как в известной степени естественный процесс.

Второй фактор был связан с идеологическим крахом коммунизма. Мало того, с коммунизмом повсеместно связывали всю левую мысль, поэтому в ней не видели политико-экономической альтернативы либерализму. Благодаря этому даже посткоммунистические партии не ставили под сомнение прорыночные перемены. По мнению Смоляра, серьезным стимулом в пользу принятия модели либеральной демократии было также то, что Запад обрисовал странам Центральной Европы перспективы членства в Европейском Союзе и НАТО.

Смоляр заметил, что на эффективность трансформации парадоксально повлияла также вызванная годами коммунистического правления атомизация общества и связанное с ней отсутствие организационных рамок для возникновения потенциального протеста. Это делало возможным сильное доминирование элит, поддерживавших трансформационный проект. Помогал и высокий уровень этих элит, в том числе посткоммунистических, объясняемый, с одной стороны, сильной традицией польской оппозиционности, а с другой – неоднократными чистками в Польской объединенной рабочей партии, вследствие которых к власти пришло молодое, более талантливое поколение.

Александр Смоляр прокомментировал тезисы, согласно которым победа «Права и справедливости» на парламентских выборах, как и выбор Анджея Дуды президентом, стала эффектом своего рода классового конфликта и бунта менее обеспеченных поляков. С его точки зрения, эти тезисы неверны – ось спора проходит по культурному, а не классовому разделу.

Стороны конфликта – это доминировавшая в период трансформации либеральная часть Польши и ее консервативная часть, а среди дискутируемых вопросов – в том числе отношение к Европейскому Союзу и иммиграции. Культурный характер этого спора, как утверждал Смоляр, проявляется также в парарелигиозном способе, каким сторонники новой власти демонстрируют радость от того, что они называют возвращением страны из рук мнимого оккупанта.

По его мнению, смена власти является также результатом действия естественного для демократической системы принципа маятника: общество, уставшее от прежней власти, проголосовало за оппозицию. Определенную роль сыграли и «патологии», которыми обросло правительство «Гражданской платформы». Эти патологии, подчеркнул Смоляр, «не были драматичными, но элементы коррупции имели место, и это не подлежит никаким сомнениям».

Председатель Фонда Батория обратился также к проблеме растущей популярности моделей альтернативных по отношению к либеральной демократии. Он говорил, что экономический кризис вызвал к жизни множество голосов, ставящих под сомнение ее эффективность, как и эффективность модели рыночной экономики.

Критику либеральной демократии подогревает и экономический успех Китая, скептически относящегося к ней как к неэффективной, делающей невозможным планирование на долгий период в связи с вероятной сменой власти. Альтернативная модель выстраивается также в России, хотя, по словам Смоляра, она сталкивается сегодня с серьезными проблемами по причине чрезмерной опоры российской экономики на экспорт энергетического сырья, цены которого упали.

Об этом говорил и Томаш Каспрович. По его мнению, экономический успех Китая и рост, которого Россия добивалась еще недавно, не являются результатом строительства ими предполагаемой альтернативной модели – это лишь «дивиденд от либерализации рынка, который был там раньше. Чем более архаичный, централизованный и закостеневший он был, тем больший дивиденд». По мнению Каспровича, проблемы, которые испытывают эти экономики, – лишь следствие нехватки либерализма.

Михал Сыска признал, что политики осознают ограниченность своей силы в рамках либеральной демократии, и некоторые из них – как, например, Виктор Орбан – стараются работать на ее увеличение. Подобные попытки делались и в 2005-2007 годах во время правления «Права и справедливости». По мнению Сыски, представление об эффективности таких действий – это иллюзия.

Ян Филип Станилко прокомментировал названные Александром Смоляром причины успешности польской трансформации. С его точки зрения, существовала необходимость ее эффективного проведения, проистекавшая из малой обеспеченности страны сырьем.

По его словам, если российская экономика была в состоянии в течение долгого времени опираться на его продажу, то «из Польши почти ничего невозможно экспортировать».

Станилко констатировал также, что «наиболее успешно трансформация осуществлялась там, где слабее были интересы актеров, зарабатывавших на ее отдельных этапах». В Польше же главные действующие лица трансформации «заражались от американцев» желанием ввести рыночную экономику.

Похоже высказывался Томаш Каспрович, обративший внимание на экономическую слабость политиков периода трансформации, недостаточную для формирования олигархии. Александр Смоляр в своем финальном выступлении сделал акцент на весе, который имела относительная – по сравнению с Россией или Украиной – близость Польши к Западу и связанная с ней открытость страны. По его словам, именно с ней было связано административное ограничение процесса номенклатурной приватизации в Польше, ставшее одним из первых решений правительства Тадеуша Мазовецкого.

На тему отсутствия альтернативы либерализму на рубеже 1980-90-х годов высказался Лешек Яжджевский: «Ключевым фактором того, что мы перешли через Красное море, было то, что мы поверили, что есть другой берег. А чтобы в это поверить, нам нужен был Моисей, который сказал нам, что он там есть. Это и был экономический либерализм». Михал Сыска согласился, в свою очередь, с суждением об отсутствии организационных рамок для потенциального бунта как факторе, позволившем осуществить трансформацию в сильно прорыночном варианте, и добавил, что большое влияние в этом контексте имело разрушение рабочего движения в 1981 году.

С точки зрения Филипа Конопчиньского, результаты последних выборов можно объяснять последствиями экономического кризиса, впрочем, больше ударившими по запросам поляков, нежели их фактической рыночной позиции.

Обращаясь к тезису Александра Смоляра о культурном измерении спора между «Гражданской платформой» и «Правом и справедливостью», Михал Сыска отметил, что в электоратах обеих партий наряду с культурной дифференциацией видно и четкое классовое разделение: за «ГП» голосуют, как правило, люди более обеспеченные и образованные, за «ПиС» – ровно наоборот.

В то же время Сыска согласился с мнением о снятии классового напряжения через культурные споры. Он говорил, что «общественный гнев, например, в связи с потерей социального статуса вследствие радикально либеральных экономических реформ был канализирован языком популистских правых».

Лешек Яжджевский в своем выступлении сделал упор на роль эмоций в переходе власти к «ПиС». По его словам, элиты отреклись от роли, которую некогда выполняли, не воспитав зрелых граждан. Это привело к распространению эффективной в массовой демократии модели политики как техники манипуляции обществом при помощи эмоций.

Таким образом, победа партии Качиньского объясняется фактом, что она, в отличие от «Гражданской платформы», смогла направить эти эмоции в русло своих интересов.