Дискуссии на третьей встрече были посвящены отношению к коммунистическому прошлому в обеих странах. Была также затронута проблема переоценки ценностей и влияния прошлого на сегодняшнюю политическую и социальную жизнь.

Третью встречу Клуба PL_RU мы посвятили отношению к коммунистическому прошлому в обеих странах. Была также затронута проблема переоценки ценностей и влияния прошлого на сегодняшнюю политическую и социальную жизнь, а также тема памяти о коммунистическом периоде истории (в т.ч. рассматривалось явление ностальгии по СССР и ПНР) и вопрос присутствия этого прошлого в культуре.

Представители различных интеллектуальных кругов из Польши и России дискутировали о культуре памяти, а также об образе двух тоталитарных систем, главным образом в России. Поднимали вопрос о роли забывания, особенно среди молодежи.

Дискутировали о шансах взаимного прощения и о различиях между российской и немецкой культурой памяти. Затрагивали проблемы прощения и примирения, а также влияния европейской интеграции на польскую память.

Дебаты завершила дискуссия с Агнешкой Холланд об искусстве как инструменте разговора о прошлом.

Ко встрече были приурочены публичные дебаты: «Ностальгия по коммунизму» с участием российских участников встречи.

Издание «Tygodnik Powszechny» опубликовало приложение «Облики России», в котором польские и российские авторы рассуждают о происходящих в России переменах, о том, возможен ли взрыв социальных протестов, а также каковы молодые русские и кого в этих условиях можно называть «сознательным гражданином».

Сесии:

Беседа: Искусство как рассказ о прошлом
с участием Агнешки Холланд

приветствие: Александр Смоляр

Расчеты с коммунизмом – Россия
Введение: Иван Преображенский

Расчеты с коммунизмом – Польша

Введение: Каролина Вигура  («Kultura Liberalna»), член правления Фонда им. Стефана Батория

Участники:

Роман Абрамов, Михал Билевич, Наталья БурлиноваКаролина Вигура, Тимофей Дзядко, Кшиштоф Ишковский, Доминика Козловская, Зофья Круль, Екатерина Кузнецова, Ярослав Куиш, Кирилл Левинсон, Ян Левченко, Адам Лещиньский, Сергей Лукашевский, Михал Лучевский, Михаил Немцев, Галина Орлова, Адам Остольский, Лукаш Павловский, Александра Поливанова, Иван Преображенский, Войцех Пшибыльский, Ян Сова, Михал Сутовский, Эльжбета Цижевская, Ирина Чечель, Михал Шулджинский и  Лукаш Юрчишин.

Предлагаем ознакомиться с обзором дискуссий.

Искусство как разговор о прошлом – Агнешка Холланд

Кинематограф испытывает сложности в расчетах с коммунизмом. В посткоммунистических странах не сняли фильм, который бы на серьезном уровне поднимал главные проблемы той эпохи. Существующие ленты, по оценке Агнешки Холланд, вписываются в два течения: патетическое и ностальгически-комедийное.

Первое течение олицетворяет Анджей Вайда, второе – чешский режиссер Ян Гржебейк. С одной стороны, мы имеем героизацию прошлого, что является польской чертой, с другой – его высмеивание, преодоление травмы через гротеск, иронию или даже комедию.

Саму себя Холланд поместила между двумя этими направлениями. «Ни героизация прошлого, ни релятивизация при помощи смеха <…> не кажутся мне правильными. Я ищу канал, по которому плывут эмоции, рождающиеся между событиями и людьми, которых я показываю, и современным зрителем, чтобы возникло ощущение идентификации, понимания и участия, запускающее эмпатию», – объяснила Холланд.

По мнению режиссера, многие современные проблемы в посткоммунистических странах и даже во всей Европе объясняются «неотрефлексированностью коммунистической эпохи во всех ее аспектах». В Чехословакии, о которой повествует ее недавний фильм «Неопалимая купина» (действие происходит в 1969 году, после Пражской весны и вторжения войск Варшавского договора), люди не хотят рассчитываться с коммунизмом. Сознательно они так до конца и не прошли этот этап.

Революция в этой стране «в общем, была не революцией, а ее заменителем – перемена была революционной, но сам акт не совершился». Причина такого положения вещей в том, что расчет с историей означает столкновение с антипатичным образом самих себя, с «болезненным и в то же время самоунизительным анализом, который с виду ничего не решает».

Агнешка Холланд сравнила избегание преодоления коммунизма с реакцией евреев после Второй мировой войны, когда выжившие в Холокосте молчали, а необходимость рассказать о прошлом ощутили лишь в старости – в этом она убедилась, сняв три фильма на эту тему. «Фильмы здесь, безусловно, помогли.

Психологически эти реакции похожи: прошлое ассоциируется с травмой, унижением, с собственной слабостью и бессилием», – пояснила Холланд. В Чехии «Неопалимая купина», действие которой начинается с акта самосожжения 21-летнего студента Яна Палаха в знак протеста «не столько против присутствия советских войск в Чехословакии, сколько против усиливающейся покорности своего общества», произвела огромное впечатление.

Холланд подчеркнула, что в те годы, которые показаны в фильме, она училась в Праге. Она наблюдала там, как после «карнавала свободы» и вторжения войск Варшавского договора «солидарное пассивное сопротивление народа необычайно быстро уступило место смирению, а с другой стороны – мягкому давлению коммунистической системы после сталинизма, который, как каток, коррумпировал почти всех, за исключением немногочисленных диссидентов».

Очень важным Холланд представляется то, что люди «принимали диссидентов неохотно, как мучительное угрызение совести». В новое время они не хотели говорить об этих событиях. Фильм, нарушивший молчание, вызвал повторную травму. Режиссера встретили с «невероятной благодарностью» и объявили «почетной чешкой».

Агнешка Холланд не согласилась с мнением Каролины Вигуры, что у поляков не получается сделать хороший фильм о коммунизме, тогда как немцы относительно вскоре после падения Берлинской стены сняли «Жизнь других», ставшую ведущим произведением в плане преодоления прошлого, а в Чехии появилась «Роза Кавасаки» Гржебейка.

По мнению Холланд, в Чехии и Словакии все фильмы, повествующие о том периоде, обладают юмористически-ностальгическим, гротескным или чуть абсурдным звучанием, «показывают швейковское сопротивление людей, которые выигрывают благодаря тому, что проигрывают». «Роза Кавасаки» – не исключение, поскольку это очень личная история, и у нее не было широкого резонанса. «Жизнь других» Флориана Хенкеля фон Доннерсмарка – своего рода сказка, которая «представляет дилеммы той эпохи, но трудно сказать, что показывает преодоление коммунизма».

А «Гуд бай, Ленин!» Вольфганга Беккера вписывается в ностальгически-комедийное течение. «Это выходит лучше, патетические ленты обычно ужасны художественно. Очень трудно найти интонацию, – подытожила Холланд, – Меня больше интересуют в качестве исходной точки судьбы людей и их выбор, а не механизмы, что, вероятно, связано с неприязнью к идеологизации».

Михал Билевич напомнил, что в 1970-80-е годы польские кинематографисты, такие как Кшиштоф Кесьлёвский и Кшиштоф Занусси, показывали коммунизм с точки зрения обычных людей. Сегодня же, даже когда Занусси возвращается к своим героям, он рассказывает идеализированные истории.

Холланд подчеркнула, что все эти старые фильмы тогда были фильмами современными и к тому же снимались под контролем цензуры. «А как выясняется, цензура высвобождала в польских кинематографистах творческую энергию и эмпатию, позволявшую им выйти за пределы своего круга общения.

Этот вид социальной эмпатии исчерпал себя, когда богом стала рыночная экономика. <…> 1990-е годы были отданы и историками, и мыслителями, и художниками бессмысленному рынку – как в политике, так и в творчестве, и в идеях. Таким образом была нарушена преемственность», – объяснила Холланд.

Сейчас польское кино постепенно начинает возрождаться, но в Польше уже не говорится о прошлом иначе, чем «сквозь призму брутального идеологического или политического дискурса», – оговорилась режиссер. «Аксиологическая пустота 90-х стала причиной того, что теперь мы пребываем в состоянии политической истерии», – заметила Холланд, подчеркнув, что это происходит во всех посткоммунистических странах, в том числе в России.

«Что же мы сделали с этой свободой, что она сковала нам умы, инициативу и творческую смелость? Не знаю», – призналась она. И добавила, что не понимает, как можно сделать фильм о Комитете защиты рабочих, «Солидарности» или даже о 1950-х годах, чтобы он не рассорил поляков и все смогли бы идентифицировать себя с показанной правдой. «Впрочем, это не означает, что не надо предпринимать попытки. Возможно, игровое кино – единственная область, где может осуществиться такой род эмоционального единения», – добавила Холланд, напомнив, что ей самой в известной степени удалось это в картинах «Неопалимая купина» и «В темноте».

Лукаш Павловский назвал фильмы «Роза» и «Плохой дом» Войчеха Смажовского, «Жниво» («Колоски») Владислава Пасиковского, а также «Иду» Павла Павликовского попытками возвращения к болезненным моментам с личностной перспективы. «Это началось недавно, – отметила Агнешка Холланд, – когда в польском кино стало возможным нормальное финансирование, т.е. после принятия закона о кинематографии и возникновения Польского института киноискусства.

Были созданы механизмы, благодаря которым можно было начать смелее и глубже думать о действительности. Кинематографисты почувствовали большое удовлетворение, ибо польские зрители вернулись в кинотеатры на отечественные ленты, <…> которые трудны и не являются потребительским товаром».

«В темноте» неожиданно посмотрело более 1,2 млн зрителей, «Розу» – 600 тыс. «Можно ли говорить о большом новом движении или это просто неплохой переходный период, покажет время», – сказала Холланд. С ее точки зрения, наиболее удавшийся среди этих фильмов – «Ида», характеризующаяся силой и универсализмом, у остальных «не получается пробиться за пределы польского дискурса».

При этом фильмы, снятые в коммунистические времена, например, «Человек из мрамора» Вайды или «Допрос» Бугайского, по ее мнению, парадоксально обладали «большей силой и правдой».

Из российских фильмов о коммунистической эпохе Холланд привела для примера произведения Алексея Германа-старшего «Мой друг Иван Лапшин» и «Хрусталев, машину!» – фильмы «прекрасные, но для ограниченного круга зрителей», оценила она.

По ее мнению, после развала СССР было снято всего несколько, причем довольно сложных, российских фильмов, говоривших о сталинизме, чистках и ГУЛАГе. Не появился «большой фильм для широкого зрителя», посвященный этим темам.

Кшиштоф Ишковский упомянул «Утомленных солнцем» и «Водителя для Веры» 2004 года, спрашивая, были ли другие российские фильмы, рассчитывавшиеся с коммунизмом. Сергей Лукашевский объяснил, что российские фильмы можно разделить на две группы: элитарные – недоступные массовому и заграничному зрителю (к ним относятся работы Германа-старшего), и сериалы для массового зрителя, адаптации Александра Солженицына, Василия Гроссмана, Людмилы Улицкой.

Ян Левченко напомнил, что в начале 1990-х по инерции продолжалось советское производство, потом появились «ревизионистские» фильмы, но их перестали снимать после экономического кризиса 1998 года, когда – как говорят – «Россия начала подниматься с колен».

Россияне стали смотреть сериалы, «совершенно лживые в плане истории войны».
У фильмов, которые все же появились, были проблемы с прокатом, их не показывали за границей, хотя такие попытки делались. Агнешка Холланд отметила, что сейчас в России смотрят ностальгическое кино, с триумфом прошла картина о хоккеисте Валерии Харламове «Легенда № 17».

«У всех нас на разных этажах и по разным причинам есть проблемы, связанные со столкновением с правдой о прошлом, все мы избегаем этого», – подытожила Холланд.

Она выразила сожаление, что европейское кино стало «аутичным», европейские фильмы не ездят по миру, их трудно найти в кинотеатрах, на телевидении; хотя когда-то их смотрели с волнением, сейчас они редко попадают в прокат, которым завладела голливудская продукция.

 

Преодоление коммунизма – Россия

«Нужен ли сегодняшней России расчет с коммунизмом (а скорее, с наследием СССР, поскольку слово “коммунизм” означает в России только коммунистическую идеологию)?» – с этого вопроса Иван Преображенский начал дискуссию на тему отношения россиян к советскому прошлому.

Он размышлял, способны ли россияне рассчитать «баланс доходов и потерь», вытекающих из наследия СССР. «Что в советском прошлом однозначно негативно?» – спрашивал он присутствовавших. По оценкам Преображенского, общество еще не готово открыто говорить об отрицательных аспектах советского прошлого, таких как сталинские преступления. В отношениях с Польшей, в вопросах, связанных со Второй мировой войной или Катынью, причина трудностей, по мнению Преображенского, заключается в проблеме самоидентификации россиян.

Подавляющая часть общества живет положительным мифом общей победы над нацизмом, и ничто не в состоянии его подорвать. Преображенский задал участникам три вопроса: совершен ли в России расчет с советским прошлым, являются ли россияне – с точки зрения самоидентификации современной России – наследниками СССР, и не «имитация» ли это данного наследия, тогда как общество перенимает лишь определенные черты советского общества?

«В России не произошло расчета с СССР, так как еще не был выставлен счет. Никто не понес ответственности за СССР, – отвечал Кирилл Левинсон. – Не состоялось даже символического процесса над Коммунистической партией Советского Союза.
А российское общество считает себя наследником СССР только тогда, когда это удобно». Например, с победой СССР во Второй мировой войне связаны претензии Российской Федерации в адрес Японии относительно Курильских островов.

Однако уже в случае сталинских преступлений общество говорит: «Это не мы». Так что россияне берут из наследия СССР только то, что им подходит, а «все остальное мы оставляем другим», – подытожил Левинсон.

Михаил Немцев отметил, что, согласно опросам, наследие СССР – это победа во Второй мировой войне и сталинская эпоха. Однако в России по сей день господствуют советские формы повседневной жизни. Неизменными остались: транспортная система, дорожная сеть, экономические роли отдельных регионов, обозначенные еще во времена СССР, и характер российских городов.

Люди, желая того или нет, живут на обломках советского прошлого. Лишь когда мы начнем менять контекст российской повседневности, изменится образ жизни и можно будет говорить о преодолении, – такую оценку дал Немцев.

Он указал, что для современных россиян период героических достижений, «время героев» – это середина XX века. Россияне гордятся этим, например, говоря о достижениях советской космонавтики. Но пока люди учатся по советским учебникам и пока в России действуют советские экономические схемы, прошлое будет воспроизводиться, – сделал вывод Немцев.

«Прошлое мало кого интересует в России», – говорила Ирина Чечель. До сих пор не удалось установить даже приблизительное число репрессированных. В России по этому вопросу царит «элементарное незнание». Чечель также задала вопрос, кто должен производить оценку расчета с прошлым. И каким образом это следует делать, должны ли заняться этим, например, интеллектуалы?

Сергей Лукашевский напомнил, в свою очередь, что в 1992 году была предпринята попытка расчета с прошлым, но по причине отсутствия консенсуса она оказалась неудачной. Это было заметно и по набору вопросов, которые ставились, когда на протяжении последних 20 лет рассуждали о прошлом. За это время в российском обществе не удалось создать ясной картины преодоления.

Россияне, по мнению Лукашевского, перенимают из СССР все то, в чем он казался «эффективным», что способствовало стабильности государства, а остальное наследие отбрасывают. Ко всему прочему, в россиянах живет чувство внезапного «обрушения» советской действительности. С точки зрения Лукашевского, с вопросом о прошлом связана проблема «вестернизации» России – кто хочет этого, а кто против.

По мнению Михала Сутовского, проблеме расчета с прошлым должен сопутствовать вопрос о том, по какой национальной формуле россияне хотят писать свою историю и во имя чего проводить ее реинтерпретацию, т.е. речь идет о постановке вопроса о будущем России и о новой российской идентичности. Все расчеты над прошлым будут производным того, какое будущее выберет для себя Россия, и как она определит то, к чему стремится.

Лукаш Юрчишин обратил внимание, что чувство национального патриотизма у россиян, основанное на великой победе над гитлеровской Германией, имеет огромный потенциал, который используется в очень разных кругах. «Это чувство гордости от великой победы используют для формирования национальной идентичности как российские националисты, так и антифашисты».

Юрчишин спросил, в какой степени процесс прославления победы во Второй мировой войне идет снизу, а также насколько важным он остается для российского общества.

Роман Абрамов напомнил, что День Победы не сразу стал национальным праздником, а лишь спустя некоторое время после войны оказался среди центральных праздников, определявших советскую идентичность. Сегодняшнее отмечание этого дня продолжает традиции времен СССР, хотя и приобрело более масскультовую форму.

Кроме того, Абрамов подчеркнул, что нельзя воспринимать российское общество как единое целое – следует понимать, что в его рамках существуют отдельные группы, у каждой из которых есть свой образ «советского прошлого».

Екатерина Кузнецова упомянула, что в России более 60% времени, которое ученики проводят в школах, посвящено обучению точным наукам. В связи с этим трудно рассчитывать, что российские школьники будут получать знания по истории на высоком уровне.

Также она утверждала, что разговоры об истории всегда сопровождаются пропагандой – это опыт как стран Восточной Европы, так и России.
С ее точки зрения, история «всегда будет идеологизирована».

«Россияне не хотят совершать расчетов с прошлым, ибо до сих пор не признали поражения СССР в холодной войне, – добавила Кузнецова. – Не сказав себе, что мы проиграли, не удастся ни попросить прощения, ни закрыть прошлого». К тому же, перемены в России были очень бурными, в результате чего в сфере идентичности воцарился хаос, примером которого является российский гимн.

В следующей части дискуссии российские участники отвечали среди прочего на вопросы Михала Сутовского о различных концепциях России. Сергей Лукашевский говорил, что существует не только два облика России – условно говоря: власти и либеральной оппозиции, – но и отличное от них видение страны как евроазиатской империи.

Ирина Чечель указала на то, что власти используют отношение к прошлому с целью «общественной консолидации». А Михаил Немцев говорил о российском парадоксе: «Россия – последняя империя XX века, которая опирается на технологические основы XXI века». Он также заметил, что кроме основной концепции во многих регионах Российской Федерации существуют локальные мифы, касающиеся истории и отклоняющиеся от центральной памяти.

В качестве примера он привел отношение к Петру Столыпину, которого по-разному оценивают в различных российских регионах. В этом заключается «неравномерность исторической памяти в регионах», поэтому в России сложно говорить о простой оппозиции «реакционное государство – темные массы». Кшиштоф Ишковский спросил Ивана Преображенского про другие (кроме Второй мировой войны) исторические события, вокруг которых Россия выстраивает свою идентичность, и тот назвал День народного единства 4 ноября. Этот день, увековечивающий освобождение Кремля от поляков в 1612 году, был узурпирован националистическими кругами еще до того, как стал официальным государственным праздником.

Российское общество страдает от отсутствия согласия по всем вопросам, кроме одного: общим почти для всех россиян является отношение к победе во Второй мировой войне. «Это событие, которое формирует нашу идентичность», – подытожил первую часть дискуссии Кирилл Левинсон.

Он доказывал, что, с этой точки зрения, с ним не сравнится ни один другой исторический период: эпоха Российской империи, правление Александра Невского или Октябрьская революция. Левинсон добавил, что россияне считают своим «золотым веком» эпоху Леонида Брежнева, многие ностальгируют по нему.

Но в то же время в тот период не происходило ничего «исторического». Отвечая на высказывание Екатерины Кузнецовой, Левинсон заметил, что трудно говорить о том, что интеллектуальные элиты приведут россиян к расчету с прошлым, поскольку они «никого за собой не ведут».

Наталья Бурлинова обратила внимание, что в случае Великой Отечественной войны дело не только в официальной политике. Эта война отпечаталась в «генетической памяти» россиян по причине ее тяжести и огромного количества жертв. Это была «война на уничтожение», поэтому «для меня это второе рождение нашего народа», – говорила Бурлинова.

В ее оценке, большинство россиян отвергает и враждебно воспринимает «современный международный контекст», в котором обсуждается Вторая мировая война и который – по мнению многих – призван служить «ревизии ее причин».

Большая часть российских участников согласилась, что в России к прошлому относятся очень «переменчиво», в соответствии с нынешней политикой. Ян Левченко подчеркивал, что важным событием в истории России может стать только такое, которое «нужно» сделать таким, учитывая текущие потребности.

Он говорил, что этот подход не основан ни на идеологии, ни на философии. «Мы общество без прошлого. Мы обходимся с ним очень вольно», – констатировала Ирина Чечель. Ей вторил Иван Преображенский, по оценкам которого, россияне относятся к прошлому так же, как к настоящему.

Сравнивая ситуацию в России с Польшей, Кшиштоф Ишковский подчеркнул, что для современных поляков Вторая мировая война не является основной точкой отсчета. На отношение к прошлому в Польше влияет не только власть, но и различные политические силы.

Обращаясь к его словам, Екатерина Кузнецова спросила, существует ли в Польше почва для манипулирования историей и какова роль регионов. В России монополией на дискуссии о национализме и регионализмах обладает центральная власть.
Еще Кузнецова спросила, почему власть монополизирует историю и какую она имеет от этого выгоду.

В завершение она обратила внимание, что проблема с советским прошлым заключается в том, что россияне его не сохранили. «Наша черта – это пренебрежение к прошлому», – подвела она итог.

Ярослав Куиш отметил, что дискуссия об истории в России в значительной степени касается централизованной истории, в то время как в Европе уже давно идет процесс децентрализации истории – будь то в территориальном аспекте или в отношении меньшинств. Похожие изменения можно наблюдать и в Польше.

Произошел взрыв интереса к региональным исследованиям. Интересен, скажем, пример Вроцлава, бывшего немецкого города, и размышлений, как должна формироваться идентичность его современных жителей.

Каролина Вигура полемизировала с тезисом о незначительной роли Второй мировой войны в современной Польше. О том, насколько важную роль она играет в нашей идентичности, – аргументировала Вигура, – свидетельствует количество посвященных памяти о Второй мировой войне исследований, которые ведут Институт национальной памяти, Центр «Карта», Центр исследований Холокоста и др. Она имеет и политическое значение: достаточно посчитать польско-немецкие декларации о примирении. Все это демонстрирует, что вопросы, связанные со Второй мировой войной, занимают центральное место.

Вигура говорила также, что любое государство проводит определенную историческую политику, и она всегда имеет безапелляционный характер, поэтому не следует ни заранее обвинять в цинизме тех, кто ею занимается, ни говорить о сознательных манипуляциях. По замечанию Вигуры, для государства, возможно, важнее консенсус на тему истории у государственной элиты, а не в обществе.

Например, в Германии именно такой консенсус оказался решающим. Вигура отметила, что своего рода «импровизация» по отношению к истории, о которой говорят российские участники встречи, инновационна и напоминает китайскую модель: неважно, что было в прошлом, важно, что отдельные его фрагменты складывается в единое целое.

В связи с этим интересно, что такой образ мышления о прошлом говорит о современной России, – добавила она. Кроме того, она заметила, что историческая политика в большой степени определяет природу политической системы, и что в Польше мы наблюдаем явление «вестернизации» в исторической политике и следование немецкой «культуре памяти».

С точкой зрения, что историческая политика не всегда является манипуляцией, согласился Ян Левченко. По его мнению, мифологизированное прошлое – это некий резервуар, из которого в своих целях могут черпать и власть, и оппозиция. Ирина Чечель назвала этот тип использования прошлого импровизацией, но «запланированной».

Она упомянула некоторые сюжеты, появившиеся в недавних высказываниях российских властей: общественное единство легитимируется «высшими ценностями», единство («мы») основано на «здоровых христианских ценностях» и на том, что «естественно/нормально».

А вот что считать «нормальным», решает власть. Российской «нормальности» противопоставляется «ненормальность» Запада. «Нормальной» вещью считается не критиковать прошлое.

Отвечая на вопрос о российских исследованиях регионов, Сергей Лукашевский заметил, что есть «истории», формулируемые «за пределами мейнстрима».
Он рассказал, что, например, из использовавшегося ранее в историографии прилагательного «монголо-татарский» убрали слово «татарский», а Кавказ выстраивает собственные исторические концепции.

Екатерина Кузнецова, отвечая на вопрос про страны, которые современная Россия ставит себе в пример и с которыми хотела бы заключить союз, подчеркнула, что россияне любят говорить: «у России нет друзей». «Это наша национальная трагедия», – констатировала она.

В этой ситуации выбор сводится к нулю, и Россия пытается сохранить «стратегическое одиночество»: не иметь ни врагов, ни союзников. «Нам выгоднее с Европой, пока Европа платит за наши энергоносители. Мы одновременно хотим перенять европейские ценности и не можем этого сделать», – говорила Кузнецова.

Таким образом, Россия будет стоять «лицом к Европе» и в то же время смотреть на Восток – но, несмотря на весь прагматизм такого выбора, это положение неравновесия.

 

Преодоление коммунизма – Польша

Во второй части встречи шла дискуссия о преодолении коммунизма в Польше. Во вступительном слове Каролина Вигура подчеркнула: «В России говорится о расчете с СССР, в Польше не говорится о “расчете с ПНР”. Думая о расчетах с коммунизмом, мы принимаем во внимание весь период после 1944 года. Само понятие “расчет” по сути означает юридический расчет, и именно эти политико-юридические коннотации всегда вызывают наибольший интерес».

К тому же, расчет может состояться тогда, когда произошло изменение строя и власти хотят это подчеркнуть – чего в России не произошло. Что касается целей расчета, он часто служит наказанию виновных, а также разрядке индивидуальных и коллективных эмоций. Преодоление очень часто происходит при помощи культуры, а также в публичных дискуссиях.

Сегодня в Польше, – говорила Каролина Вигура, – расчет с коммунизмом перестал играть такую важную роль и разжигать страсти. С расчета, выражающего потребность определить точку отсчета, центр тяжести переместился на оценку и поиски коллективной идентичности.

Прошлое по-прежнему важно, но расчет с ним – уже меньше. Сегодня в Польше дискуссия об истории посвящена тому, как конструируются идентичности: либеральная и национально-консервативная. Ощущается также разочарование и усталость от расчетов. Польские элиты в итоге не смогли прийти к согласию, как их проводить и нужно ли это вообще.

В Польше многократно предпринимались попытки совершения расчета, например, в форме публикации списков агентов Службы безопасности, но парадоксально не удалось провести большого количества судебных процессов. Деятельность Института национальной памяти в связи с его политизацией вызывала довольно неоднозначные реакции.

В 1993 году Александр Квасьневский попросил прощения за ПНР, что породило бурную дискуссию. Его упрекали в том, что он сделал это в свете предвыборной борьбы. Закон о люстрации был принят поздно и, по мнению его критиков, оказался неэффективен. Подводя итог: «расчет не столько был завершен, сколько заброшен». Вигура отметила, что люстрацию прекратили также с учетом международного контекста: «эпоха извинений за прошлое закончилась».

Одной из причин этого явления стала огромная демократизация памяти – «сегодня различные группы хотят иметь собственную коллективную память». На это накладывается перемена, произошедшая после 1989 года, когда традиционное разделение на «обидчиков и жертв» (немецкая парадигма памяти) уступило место парадигме «свидетелей».

Сегодня нас интересует личность и ее неочевидная судьба. Помимо демократизации памяти совершился процесс ее «вестернизации» – следования немецкой культуре памяти. Тем не менее, в отношении коммунизма этот процесс в Польше не состоялся. Изменения произошли в области польско-еврейских отношений. Еще один процесс – институционализация памяти. В общем, сегодня мы живем в эпоху памяти, но уже не в эпоху расчетов.

Михал Лучевский, в свою очередь, заметил, что польская историческая политика находится между немецкой и российской политикой. В Германии после перелома 1989-1990 годов началось создание мест памяти: строили новые музеи или переделывали старые. В Польше этот процесс произошел на 10-15 лет позже.

В России же еще не наступило «новое открытие». Так и в Польше, в отличие от Германии, не возник государственный центр увековечения памяти жертв коммунизма. В России восстанавливают памятники, но их роль не меняется, а большинство россиян смотрит на события прошлого положительно.

Лучевский подчеркнул также, что любая реконструкция – это форма манипуляции, причем память перестает быть рациональной, когда дело доходит до создания вымысла. Во избежание этого в Польше и Германии произошло «онаучивание прошлого». Другим критерием подлинного увековечивания является его искренность.

Отсутствие искренности – претензия, часто предъявляемая немцам. Еще одно условие рациональной исторической политики – учитывать «другого». Например, немцы в своей памяти принимают во внимание исключительно еврейские жертвы, польских же обходят молчанием. А россияне, «видимо, помнят только о себе».

Адам Лещиньский подчеркнул «очевидную партийность» в разговорах об истории в Польше. В его представлении, проблема расчетов не столько перестала быть доминирующей, сколько никогда таковой не была – она была «вынесена» наверх в период спора о люстрации.

Однако «политического топлива» в ней было «значительно меньше, нежели казалось политикам», – оценил Лещиньский. Кроме того, состояние исторического образования в Польше, по его мнению, постоянно ухудшается. Даже студенты-историки «не знают ничего или почти ничего. Если кто-то не обладает знаниями по проблеме, значит, эта проблема не существенна», – констатировал он.

Ян Сова обратил внимание, что, когда мы говорим о «коммунизме», следовало бы задуматься, чем в сущности эта система была в Польше, а под словом «расчет» подразумевается не только оценка потерь, но также доходов. В Польше же в большей степени имеется в виду «наказание».

По мнению Совы, мы должны поставить перед собой вопрос, во имя какого будущего хотим рассчитываться с ПНР? Он констатировал нежелание говорить о плюсах того периода (например, о правах женщин).

В дискурсе на эту тему очень важную роль – с его точки зрения – сыграло «то, что после Смоленска правые получили “нового врага”». Сова говорил, что события у посольства России 11 ноября 2013 года продемонстрировали влияние «усиления антироссийской риторики».

По мнению Михала Сутовского, эпоха расчетов по-прежнему продолжается, но не в индивидуальном и юридическом, а в политическом плане. Для некоторых кругов – не только «Права и справедливости», но и более радикальных – это один из фундаментов формирования собственной идентичности.

Посткоммунистические левые в Польше тоже обращаются к вопросам прошлого, например, акцентируя положительные стороны ПНР. Как убеждал Сутовский, для оценки, где мы находимся как общество, в цивилизационном смысле, более полезной была бы дискуссия (а также научные исследования) на тему крупных социальных процессов после 1944 года: урбанизации, «национализации» общества, социальной и экономической истории. История ПНР «драматически политизирована», считает Сутовский.

Он упомянул вышедшую недавно книгу Марчина Зарембы «Великая тревога. Польша 1944-1947. Народная реакция на кризис» (2012), описывающую «социальную травму огромного масштаба» первых лет после Второй мировой войны, как пример анализа зон памяти, «намного более близких обыденной памяти».

Михал Билевич высказал суждение, что в Польше никто не задал вопрос об «ответственности польского народа за коммунизм». Дискуссии ведутся за пределами памяти людей об этой системе (дискутируют в основном политики), а ведь, согласно опросам, поляки считают 70-е годы прошлого века лучшим периодом своей жизни и ценят их выше, чем 90-е.

Общая оценка периода до 1989 года у людей, которые были тогда взрослыми, скорее, положительная или нейтральная. В том числе поэтому действия политиков предстают «оторванными» от обыденной памяти. А представления на тему истории у людей, выросших после 1989 года, очень сильно сформированы черно-белым образом, в котором общество в ПНР было только жертвой.

К тому же, школа формирует образ России как «вечного угнетателя». Как заметил Билевич, политическая история преобладает над социальной и экономической, и в Польше в основном имеет место подача истории коммунистического периода как времени «борьбы добра со злом».

Лукаш Юрчишин обратил внимание, что инцидент у посольства России 11 ноября – это тревожный сигнал, ведь даже во время уличных волнений, связанных с матчем Польша-Россия на чемпионате Европы по футболу 2012 года «ни у кого не возникло идеи атаковать посольство». Ноябрьские события, по его оценкам, доказывают, что интересы некоторых политических сил влияют на поведение молодежи. Он привел пример Франции, где поджигание школ во время беспорядков символизирует отвержение идеалов равенства и братства. Это означает, что некоторая часть общества находится «вне системы». Но Каролина Вигура просила не обобщать, говоря, что правые в Польше «ищут врага».

Доминика Козловская привела факт, что в Польше выходит очень много исторических книг, в том числе в коммерческих издательствах. Мы имеем дело с возрождением интереса к истории и исторической публицистике. «В каких же группах происходит этот процесс, если он не влияет на рост уровня знаний?» – спрашивала она. Козловская отметила, что многочисленные публикации об эпохе ПНР пишутся с точки зрения демократической оппозиции, и лишь немногие представляют иную оптику.

Она упомянула две важные дискуссии об истории, развернувшиеся в Польше: первая о крестьянских корнях польского общества и вторая (шедшая, правда, только в рамках феминизма) о моделях женской эмансипации.

Углубление самоидентификации идет у поляков, по мнению Козловской, «собственно говоря, неплохо». Вопрос только в том, проходят ли дискуссии в действительно широких общественных кругах – «они, несомненно, охватывают широко понимаемые элиты».

Сергей Лукашевский, в свою очередь, спросил, существует ли в Польше дискуссия о «цене героизма». Вопрос о цене жертвы, по словам Каролины Вигуры, составляет одну из центральных проблем современной польской истории, а спор между «героической историей» и «критической историей» очень активен. Михал Сутовский отметил, что, например, дискуссия по поводу оценки Варшавского восстания идет в Польше с 1944 года и не связана с разделением на правых и левых.

Эльжбета Чижевская согласилась с диагнозом, что расчеты с прошлым в Польше были приостановлены, пришла усталость от этой проблемы. Однако она доказывала, что ответ на вопрос «кто мы?» мы ищем именно в истории. «Для моего поколения был очень важен опыт “Солидарности”, миф начала и единства поверх границ», – рассказывала она.

По ее признанию, это был «очень положительный образ» самих себя. «“Солидарность” и сегодня является настолько сильным символом, что мы хотим к нему апеллировать, – заявила Чижевская. – Если поляки хотят сделать что-то вместе, то обращаются именно к нему». Кроме того, она отметила, что молодежь «рассчитывается с ПНР более прагматично», т.е. относится к наследию старой системы, прежде всего, как к препятствию в строительстве предсказуемого и хорошо функционирующего государства.

Но нашей проблемой, в оценке Чижевской, оказываются сильные эмоции в политике, проявляющиеся в актах насилия и стигматизирующем языке. По ее мнению, надо дистанцироваться от языка «левые-правые».

С точки зрения Ярослава Куиша, у польских политиков есть определенные знания об истории. Но надо было бы исследовать, влияет ли уровень знаний об истории в обществе на радикализацию позиций, и какое влияние на эти позиции оказывают действия политиков. Зофья Круль отметила, что многих людей тоска по временам ПНР сильнее связывает с прошлым, нежели исторические рассуждения. Эта ностальгия заметна в искусстве, особенно в кино. Круль предложила искать «неформальные элементы исторического образования».

Перевели Денис Вирен и Полина Юстова

by-sa-km