Вторую встречу Клуба PL_RU мы посвятили дискуссии о социальных переменах, которые происходят в Польше и России в последние годы, а также о месте молодого поколения.

Обсуждались такие вопросы, как поколенческие и социальные изменения, социальные связи, старение общества, появление молодого поколения, сталкивающегося со все большими трудностями на рынке труда и полностью лишенного опыта холодной войны, а также явление радикализации и манифестации крайних мировоззренческих позиций.

Вводную часть к дискуссии подготовили Иренеуш Кшеминский (Варшавский университет) и Николай Петров (Высшая школа экономики).

После дискуссии состоялось обсуждение с Александром Смоляром об опыте «Солидарности».

Во встрече приняли участие девять россиян и четырнадцать поляков:

Александр Бикбов, , Наталья Бурлинова, Каролина Вигура, Тимофей Дзядко, Кшиштоф Ишковский, Доминика Козловская, Екатерина Кузнецова, Иренеуш Кшеминьский, Александр Кынев, Михал Лучевский, Павел Марчевский, Лукаш ПавловскийНиколай Петров, Иван Преображенский, Войцех Пшибыльский, Пшемыслав Садура, Славомир Сераковский, Александр Смоляр, Михал Сутовский, Сергей Уткин, Михал ШулджинскийЛукаш Юрчишин и Лешек Яжджевский.

После встречи состоялись общественные дебаты
Российское общество и политика: подходы, новые явления, другая политика?

 

Советуем комментарии после дискуссии:

Общество перемен – Польша

«Польская демократия полностью стабилизировалась. (…) Процесс консолидации демократии, в общем, уже окончен», – подчеркнул Иренеуш Кшеминский. В своем диагнозе социальных проблем он сконцентрировался на слабых пунктах развития демократии, которые могут этот процесс нарушать.

Сначала Кшеминский упомянул о слабости гражданского общества; польским феноменом он назвал факт, что общество, которое объединялось во время военного положения, после 1989 года стало пассивным.

Участие в организациях очень слабое, социальный капитал – низкий, в течение многих лет наблюдается отсутствие социального доверия.

Гражданское общество «достаточно крепкое, чтобы функционировать, но недостаточно крепкое в некоторых своих проявлениях», что прежде всего касается участия в политических структурах.

По мнению Кшеминского, отрицательное отношение к партиям как к представительским органам, по всей видимости, связано с наследием коммунизма. И это не слабеет, а идет по нарастающей.

В результате – учитывая слабость неправительственных организаций – слабо выражены интересы общественных групп. «Дух солидарности, согласия, кооперации превратился в дух индивидуального успеха, индивидуального пути, и этот процесс индивидуализации, с одной стороны, – благословение для Польши (…), а с другой – основополагающий вызов для дальнейшей возможности развития», – оценивает Кшеминский.

Обсуждая социальные макропроцессы, он пришел к выводу, что внедрение плана Бальцеровича – без которого страна оказалась бы в худшей ситуации – имело «несколько фатальных последствий».

Тогда приняли модель приватизации, занижавшую возможности социальной приватизации в рамках коллективов и предприятий.

Тем временем исследования конца 90-х гг. показали, что т. н. «лизинговая приватизация» была одним из лучших методов – наряду с моделью с участием крупных международных компаний. «Если бы она стала главенствующей, то, скорее всего, мы избежали бы множества негативных социальных ситуаций, а возможно, даже экономических», – оценил Кшеминский.

Реформы Бальцеровича также полностью проигнорировали сельскохозяйственный сектор, прежде всего колхозы, что вызвало появление целого слоя безработных и маргинальных элементов, которые блокировали и до сих пор продолжают блокировать развитие в различных регионах страны.

Наряду с этим Кшеминский упомянул о «распространенном в свое время диагнозе, сформулированном главным образом Ядвигой Станишкис – присвоение общественного имущества некоторыми деятелями партийной номенклатуры и т. н. “политический капитализм”».

По его словам, «он оказался преувеличенным, но стал носителем формирования крайне сильной политической линии, ставящей под сомнение принципы устройства современного государства и его власти».

Очередная проблема, по мнению Кшеминского, состоит в непоследовательности перестройки госструктур и особенно в недостаточности развития юстиции.

При этом он отметил, что здесь не следует искать аналогий с Россией, поскольку несмотря на все недоработки, – прежде всего в регулировании экономических отношений – несмотря на попытки использовать преследования в политических целях в период работы правительства Миллера и Качинского, «именно независимое правосудие спасло польскую демократию от всех козней и интриг».

«Именно благодаря деятельности независимых органов юстиции попытка воссоздания ПНР в рамках демократии во время правления Миллера и позже провалилась», – считает Кшеминский.

Однако одновременно «именно недостатки органов юстиции, их неумелые действия, недостаток инвестирования являются в настоящее время одним из основных барьеров дальнейшего развития, в т. ч. экономического», – подчеркнул спикер.

К элементам несостоявшейся реформы он причисляет тот факт, что вопреки заверениям, так и не были сформированы независимые кадры госслужащих по западному образцу.

По мнению Кшеминского, эта политизированность государства болезненно дает о себе знать в период второго срока Гражданской платформы. Это проявляется в снижении уровня управленческих кадров и росте неконтролируемой бюрократии.

По мнению Кшеминского, фатальные последствия имеет также отсутствие «однозначного мифа истоков новой Речи Посполитой», который так и не был создан во время формирования новой польской действительности.

Не хватает государственного, публичного, светского ритуала, который мог бы служить организации порядка праздников, не были кодифицированы ценности, которые стали бы основой нового государства, что приводит к возникновению политического контрмифа.

Этому способствует отсутствие институционального преодоления ПНР-овского прошлого по образцу дефашизации в Германии, обнажающего механизм власти, показывающего, как институции довлели над гражданином.

Не было бы топлива для негативных эмоций, трансформируемых в антикоммунистическую риторику, зачастую имеющую антисемитский оттенок, служащую делегитимизации политических властей.

По большей части в обществе преобладает отрицательное отношение к социализму, который в общественном мнении воспринимается негативно, поэтому сложно воссоздать положительный образ левых лозунгов, даже если они транслируются правыми партиями.

Серьезной проблемой является «недостаточное присутствие граждан в общественном переговорном процессе и принятии решений», как на уровне государства, так и муниципалитетов.

Муниципальная Польша, делающая большие успехи, одновременно олигархизирована: «целые сонмы мэров и войтов» выстроили безотказно работающие системы поддержки на выборах, служащие элитарным группам, действуя подобно «удельным монархам». По мнению Кшеминского, ситуацию могли бы изменить простые меры, позволяющие продвижение на муниципальных выборах новых групп, особенного молодого поколения.

По словам Кшеминского, основным политическим вызовом на сегодняшний день является «независимость государства от влияний Католической церкви и того, что Католическая церковь называет своей наукой» по многочисленным вопросам, важным для граждан.

Однако этого сложно достичь из-за огромных, истинных гражданских заслуг Католической церкви 80-х гг. «Без Церкви сложно себе представить процесс освобождения и перестройки этой части Европы и мира». В связи с этим трудно сдержать властные притязания Церкви.

«Влияния церковной науки в Польше очень велико и является решающим по множеству вопросов вопреки мнению большинства поляков, собственно, тоже католиков», – отметил социолог.

В Польше можно наблюдать процесс, идущий также на Западе: с одной стороны, растущая плюрализация, а с другой – страх перед этим плюрализмом.

Прогрессирующей индивидуализации, появлению новых меньшинств, требующих равноправия, сопутствует потребность в сильной личности, что в Польше принимает вид возрождения национал-католического движения, а также радикальных национальных групп и даже левых.

В Польше эти две противоположные тенденции политизируются, поскольку ущербность гражданского общества ведет к ущербности дискурса, в результате чего отсутствуют сообщностные рамки.

С этим связана слабость системы просвещения, что, в свою очередь, частично способствует эффективности старых, казалось бы, скомпрометированных националистических программ.

Вызывает опасения отсутствие четкой программы и мобилизации общественного мнения по отношению к переменам, связанным с дальнейшим развитием Польши. Кшеминский согласился с диагнозом, утверждающим, что возможности экстенсивного развития, в том числе экономические, достигли предела, а главные барьеры – разрастание бюрократии, ее несостоятельность и плохо продуманное право.

По мнению эксперта, чтобы предпринимательство могло развиваться, необходим большой инновационный скачок. При этом Кшеминский выразил уверенность, что реализуемая в настоящее время программа реформирования науки, призванная способствовать инновационности, лишь ослабит науку и не приведет к поиску более эффективных форм ее использования.

В завершение Кшеминский упомянул о разочаровании, которым руководствуется современный профсоюз «Солидарность» и многие прежние деятели. По его мнению, разочарование – частично вполне правомерное – связано с ресентиментом, то есть завистью в социальных отношениях.

А когда она находит свою идеологическую репрезентацию, которой в случае с Польшей является национал-католическая идеология, превращенная в политическую программу, это несет за собой фатальные последствия.

По мнению Кшеминского, демократия в принципе порождает ресентимент. «Механизм ресентимента запускается самой демократической машиной, и если отсутствуют рычаги его сдерживания, например посредством совместных действий сообществ, его сила растет. В Польше данный механизм крайне силен, его негативные последствия ощутимы», – считает социолог.

Сомнения по поводу того, возможно ли действительно говорить о консолидации демократии в Польше, выразил Лукаш Павловский. «Я бы предостерегал от трактовки либеральной демократии как явления, данного раз и навсегда», – отметил эксперт и привел в пример Венгрию.

Павловский не согласился с мнением, что разочарование политическими партиями в Польше – наследие коммунизма, поскольку на Западе тоже можно наблюдать аналогичные процессы.

По мнению Павловского, они объясняются технократизацией политики и затуханием масштабных идеологических споров. «В Польше правительство и Туск пытаются превратить это в добродетель. (…) Я считаю, что отсутствие подобных споров создает лакуну, в которую легко входят радикальные дискурсы».

На наличие явлений, описанных проф. Кшеминским, также в других европейских странах, указала Каролина Вигура.

Павел Марчевский подверг сомнению оценку лизинговой приватизации и задался вопросом, не закончилась бы она так же, как Программа всеобщей приватизации – доминированием крупных игроков, потому что предприятия были бы вынуждены распродавать активы.

Ссылаясь на проявление групповых интересов, Марчевский отметил, что в настоящее время они выражаются в русле идентичностного дискурса, но одновременно сильно связаны с консумпционно-эстетическим выбором, касающимся как манифестаций ЛГБТ, так и правых сил, и намного менее стабильны.

Эксперт напомнил собравшимся, что уже в 90-е гг. Энтони Гидденс считал, что мы всё меньше имеем дело с распадом классовых структур и всё больше с социальной иерархией, определяемой консумпционным выбором.

Лешек Яжджевский добавил, что в Польше самоопределение через консумпционизм наблюдается уже «со времен смены Гомулки Гереком». По его мнению, падение коммунизма в Польше не в последнюю очередь было вызвано невозможностью удовлетворить потребительские потребности. В Польше, как утверждает Яжджевский, «солидарности никогда не было».

Это «вредный миф», бытующий в обществе, тогда как в действительности можно говорить лишь о полутора годах т. н. «карнавала “Солидарности”» – характерного для Польши периода мобилизации, после которого произошел поворот к индивидуализму. Яжджевский считает, что разочарование элит объяснялось тем фактом, что после 1989 года общество стало пассивным или его участие в жизни страны приобрело «аберрантные формы» как в случае с «Радио Мария»[1].

По мнению Яжджевского, нельзя с уверенностью утверждать, возможен ли в Польше, в которой не сформировались западные институции, республиканский идеал гражданской активности. Возможно, необходимо вести среди граждан образовательную деятельность или направлять их в сторону либеральной технократии.

Яжджевский защищал авторов польских реформ, подчеркивая, что несмотря на критический подход к лагерю, бывшему одним из создателей III Речи Посполитой, следует учитывать пионерский характер их деятельности. «Мы все крепки задним умом, но мы учились на ходу», – подчеркивал эксперт.

Сравнивая ситуацию с Россией, Яжджевский отметил, что Польша в 90-х гг. сделала ставку на закон, в результате чего в страну пришли международные корпорации, которые выкупили имущество.

В России имущество выкупили олигархи, потому что там намного важнее была личностная сила, чем закон. «Вопрос, кто на этом выиграл, поскольку сегодня начинают говорить, что у капитала есть родина. Возможно, неследование закону служит личностной силе», – заявил Яжджевский.

Проф. Кшеминский решительно воспротивился тезисам Яжджевского об уходе духа «Солидарности». Он признал абсолютно несостоятельным утверждение, что «Солидарности» как таковой не было и что это только миф. «Если из “Солидарности” вы хотите сделать смоленский миф, то мои вам поздравления», – заявил профессор. Он также опроверг, что после 1989 года разочаровались не только элиты.

Речь идет о социальном разочаровании, достигающем очень высокого уровня, поскольку не реализуются основные постулаты «Солидарности». Это объясняется тем, что в процесс таких глубоких реформ не были включены граждане, даже «хотя бы просто для вида».

Кшиштоф Ишковский выразил предположение, что исчезновение духа «Солидарности» могло произойти еще в 1981-1989 гг. Это может означать, что ошибки реформы Бальцеровича объяснялись в т. ч. общими настроениями, когда после «карнавала “Солидарности”» был сломлен сообщностный дух, каждый был вынужден справляться самостоятельно, и именно с таким настроем поляки вошли в 90-е гг.

Михал Шулджинский отметил, что дезинтеграции общества могли способствовать спецслужбы, главным заданием которых в период 1981-1989 было не допустить создания каких-либо сообществ и объединений. По его мнению, методически проводимая операция принесла ощущаемые до сих пор последствия.

Николай Петров обратил внимание на глобальный тренд, заключающийся в уменьшении роли политических элит в то время как появляются предводители и силы, которые напрямую общаются с обществом и тем самым добиваются серьезной поддержки.

Это создает замкнутый круг – эти силы приходят во власть благодаря популистским лозунгам, поэтому они не могут и не хотят реализовывать стратегические цели развития общества. Частично так происходит в России, Франции, Италии, в Европе. В России уже идет дискуссия о «суверенной демократии» и о том, что принимать решения о будущем страны должны люди, которые в прошлом уже доказали свои способности на индивидуальном уровне.

«Итальянский и русский популизм – это не одно и то же, – оппонировал Кшеминский, – поскольку они построены на разных базах.» По его мнению, в Польше тоже существует популизм правого толка, а создание смоленского мифа – популистский прием. Если рассматривать популизм в исторической перспективе, нужно было бы дать ему другое определение, искать его корни в национальной традиции.

В Италии тоже следовали бы сослаться на определенные национальные стереотипы, на которых Сильвио Берлускони строит свою поддержку. «В Польше, как мне кажется, эти 20 лет демократии показали довольно большую степень рациональности поляков, поскольку популистские истерии ни разу не достигли угрожающих масштабов», – считает Кшеминский.

По его мнению, это связано с упомянутой в дискуссии ставкой на закон. Консолидация демократии также означает, что общественное сознании уже ранее склонялось к принятию определенных правил как обязательной для всех нормы. И все же поляки часто ищут обходные пути, если норма их не устраивает, а не пытаются организоваться, чтобы ее изменить. Это демонстрирует нехватку гражданского сознания.

Тему Католической церкви затронула Доминика Козловская. Она отметила, что по прошествии 20 лет после подписания конкордата, четко видно, что Католическая церковь не сдала экзамена на политическом уровне. Ее вовлеченность в генерирование тем для публичных дебатов, касающихся социальных и поведенческих перемен, а также моральных вызовов, – чисто реактивная с 90-х гг.

Ощутима также нехватка активных действий при формировании демократических ценностей, которые в плюралистическом обществе позволяли бы искать консенсус. Ситуация противоположна, если мы говорим о вовлеченности Костела в активизацию гражданского потенциала у верующих и о деятельности третьего сектора – в церковных структурах действуют многочисленные организации, многие организации в своей работе руководствуются верой. По мнению Козловской, потенциал, характерный для периода до 1989 года, был растрачен. Это был тот потенциал, который стимулировал сотрудничество внутри- и внецерковных объединений.

В оценке Михала Лучевского польская Католическая церковь, которая с 1956 года играла организующую роль для формирования сообщества и мобилизировала общество к активной жизненной позиции, после 1989 года подружилась с государством. Попытка создания гражданской религии привела к тому, что Костел становился все более пассивным.

Кшеминский отметил, что в России тоже заметно возвращение к традициям государственной церкви, но там проблема секулярного государства проще – в течение многих десятилетий страна была светской. В Польше некоторые процессы можно сравнить, скорее, с США, чем с Западной Европой. Особенно те из них, которые касаются религии в быту и в социальной жизни. «Однако, – по словам Кшеминского, – проблема состоит в том, что у нас есть только одна Церковь, которая принимается в расчет».

Петров, говоря о позиции молодежи, выделил две основные тактики: приспособление или попытка перестройки политического режима. В России доминирует первая тактика. Глобализация предоставляет третий выход – эмиграция.

Подобная «индивидуальная модернизация» консервирует существующий порядок в стране. Кшеминский отметил, что молодые эмигрировавшие поляки прекрасно справляются, часть их них критически относится к польским реалиям.

Это несомненно представляет собой определенный потенциал, поскольку они привозят зарубежные образцы. По мнению Лучевского, картина вовсе не так оптимистична – 80 процентов польских эмигрантов находит работу ниже своих квалификаций.

Лучевский отметил, что польская молодежь становится все более потребительской и индивидуалистской, но несмотря на это ее до сих пор можно охарактеризовать с помощью триады Уварова: для нее важна связь с народом/государством, Католической церковью и семьей. Исключительность польской молодежи состоит в религиозности, в связи с чем ее можно сравнить, скорее, с египетской молодежью, чем с европейской или американской.

Войчех Пшибыльский обратил внимание собравшихся, что все более важным пунктом социального и политического устройства становится демография – не только в контексте естественного прироста населения, но также привлекательности миграции. Однако ощущается нехватка серьезной политической дискуссии на эту тему, не выработана программа по изменению ситуации.

Сергей Уткин сослался на реформу системы образования, обратив внимание собравшихся на тот факт, что довольно часто в профессорско-преподавательской среде царит «корпоративный консерватизм» – все изменения заранее воспринимаются в штыки, к ним относятся как к нежелательным и навязанным сверху, считают себя жертвами насилия со стороны властей.

Уткин задал вопрос, насколько соответствуют действительности заявления о процессе интернационализации и европеизации образовательного сообщества в ЕС благодаря существованию программы студенческого обмена Erasmus.

В своем ответе Кшеминский напомнил, что польские профессора стояли во главе демократических реформ и что без двух групп – интеллектуалов и рабочих крупных предприятий – движение «Солидарность» не смогло бы развиться.

«Поэтому, если, будучи профессором, я критикую изменения, то не потому, что я консервативен, а потому, что я антигерковский», – подытожил ученый. По его мнению, консерватизм российских профессоров отличается от польского. В Польше он представляет собой «требование соблюдения определенных правил, которые по своей сути являются демократическими».

Кшеминский также отметил, что привнесенная на польскую почву болонская система высшего образования внедрялась настолько слепо и была так бюрократизирована, что это привело к отрицательным последствиям несмотря на несомненные плюсы.

По мнению социолога, разделение процесса высшего образования на два уровня – трехлетний и двухлетний – по большому счету разрушило университетское образование, тогда как не было причин, по которым следовало так жестко внедрять эту систему, тем более, что этого не сделали крупные французские и британские университеты.

В свою очередь Пшибыльский считает, что Erasmus – один из примеров сознательного политического решения. Программа задумывалась не как изменение системы образования, а как программа социальной интеграции.

Подводя итог дискуссии, Кшеминский обратил внимание на то, что она призвана помочь осознать разницу между польским и российским обществом, в т. ч. в понимании либерализма, который после войны стал элементом нашего мышления о правильном мировом устройстве.

Профессор отметил, что в Польше либеральная демократия глубоко и повсеместно укоренилась в обыденном сознании, а также в сознании не особенно демократических элит. По его словам, это и есть ответ на вопрос Александра Бикбова о предпосылках, на которые опирается мнение об укорененности демократии в Польше.

Общество перемен – Россия

Профессор Николай Петров считает, что в российском обществе меняется отношение к режиму, который становится неэффективным и без проведения политических реформ не продержится до парламентских или президентских выборов. По его мнению, можно ожидать повторения массовых протестов, несмотря на наблюдающийся в настоящее время спад социальной активности, хотя ситуация в России в настоящий момент развивается по составленному несколько лет назад сценарию под названием «Сталин Light».

Проф. Петров во вступлении раскритиковал два крайних взгляда на российское общество. Согласно одному из них, у русских менталитет рабов и попытки развития демократии обречены на провал, согласно второму – русские люди прекрасны и если появится хороший лидер, то в России расцветет демократия.

По мнению политолога, оба взгляда далеки от действительности. Так же поляризованы интерпретации событий 2012 года – одни считают демонстрации социальным пробуждением, другие – в т. ч. Владимир Путин – видят в них манипуляции под руководством американского Госдепа.

Проф. Петров подчеркнул, что серьезные изменения в российском обществе начались намного раньше, чем политический кризис 2011 года, когда стало очевидным, что Путин останется у власти. Опросы общественного мнения показывают, что общество меняет свое отношение к режиму.

Сначала он воспринимался как такой, который навел в стране порядок и ограничил коррупцию, а с 2008 года начал восприниматься как еще более коррумпированный, чем предыдущий. Это заметно в отношении россиян к протестам. Правда, лишь 10-15 процентов граждан готовы принимать в них участие, но поддерживает их почти половина опрошенных.

Спрос на порядок уходит вместе со сменой поколений. Изменился также контекст: когда-то Путин выступал на фоне старого и пьющего Бориса Ельцина, сейчас он действует наряду с такими же людьми, как он сам в молодости.

По мнению Петрова, российское общество не делится на сторонников и противников Путина, но на сторонников перемен и тех, которые их боятся, в т. ч. потому, что уже набили себе шишек на рубеже 80-х и 90-х гг.

Аналитический центр Левады выделяет две России в зависимости от стратегии в обществе: большинство россиян принимает стратегию индивидуальной адаптации, чтобы не искушать судьбу; меньшинство хочет перемен.

Наталья Зубаревич даже считает, что можно выделить четыре России: постиндустриальные города, такие как Москва и Петербург, в которых большая часть жителей хочет перемен; промышленные центры, в которых режим пользуется экономической, а не идеологической поддержкой; небольшие города и села, так мало зависящие от государства, что оно воспринимает их как балласт, которого не боится, но и не имеет там поддержки; национальные республики, главным образом на Северном Кавказе, где режим покупает лояльность местных элит, а вместе с ней и результаты выборов.

Как отметил Петров, нежелание адаптироваться может привести к «индивидуальной модернизации» – эмиграции из страны. В соответствии с разными оценками, из России эмигрировало от 1,25 млн до 2,85 млн человек.

Был даже выдвинут тезис о том, что демонстрации начались в 2011 году потому, что по причине кризиса в Европе многие не уехали на Запад и дали волю своему недовольству.

По мнению Петрова, в отношениях режима с обществом Россия постепенно возвращается в состояние, похожее на 80-е гг. Режим дряхлеет и ведет к ресоветизации, не только воскрешая идеологические символы, но также систему отношений с обществом, которая была характерна для СССР.

Прежде всего, она дезактивирует общество, рассчитывая на то, что при пассивном обществе легче сохранить статус-кво, но таким образом подрывает базу модернизации, а без политической модернизации ей конец.

Режим начал также делать ставку на разделение общества, когда после демонстраций 2011-2012 гг. Путин решил уже не выступать как президент всех россиян, а начал критиковать – как подчеркнул Петров – меньшинство.

Многие эксперты говорят также о «дебилизации общества», сознательно ведущейся режимом при помощи средств массовой информации. Если же говорить о самом обществе, то его характеризуют сильно развитый патернализм и отсутствие ответственности.

Оно требует заботы государства, но не готово претворять в жизнь демократические принципы. Поэтому ситуацию в России можно назвать «делегативной демократией», когда граждане раз в пять лет голосуют за хорошего лидера, но потом не требуют его к ответу. Общество также можно охарактеризовать как ксенофобское, оно не желает принимать инаковость, по отношению к богатым применяет презумпцию виновности.

В глазах мирового сообщества оно представляет собой взрывоопасную смесь мании величия и комплекса неполноценности, – перечислял Петров. Эксперт также обратил внимание на нарушение поколенческих норм во всех сферах, вызванное важными сдвигами 20-30-летней давности.

Поколение, стоящее сейчас у власти, не собирается уходить. Социальный лифт, заржавевший во времена СССР, вновь остановился, и очередное молодое поколение может стать потерянным, если не предпримет решительных действий.

Петров предвидит, что несмотря на наблюдающийся в настоящее время спад социальной активности, можно ожидать повторения протестов, причем вовсе не обязательно вызванных выборами, а в результате отношений между властью и обществом.

Главная проблема власти – ее неэффективность, что – по мнению политолога – напоминает проблему вымирания динозавров, которые не смогли приспособиться к изменяющимся условиям окружающей среды. Как объяснял Петров, люди у власти «не дураки», но они не проводят долгосрочной политики, они нацелены на сиюминутную пользу, демонстрируют крайнее отсутствие стратегического мышления при умных тактических шагах.

Профессор напомнил о разработанных несколько лет назад сценариях развития ситуации «Россия 2020». Более оптимистическое ее название «Путин 3.0» и «Перестройка II», однако Россия развивается по худшему сценарию – «Сталин Light».

В соответствии с его постулатами, режим ведет борьбу на два фронта: с гражданским обществом и активистами, а также с политическими элитами. Другие предусмотренные в сценарии пункты: антикоррупционная кампания, используемая в качестве кнута для политических элит, и национализация – не только в экономике, но даже в гражданском обществе.

Политические реформы октября 2011 года, к которым сначала относились как к жесту в сторону общества, по мнению Петрова, в сущности имели своей целью сохранение равновесия между политическими федеральными и региональными политическими элитами. К пунктам, предусмотренным в этом сценарии, следует также причислить влияние силовых структур и дальнейшее ослабевание институций: дискредитация Думы, выборов, контролирование церкви.

Петров выразил уверенность, что политическая система в России находится в таком состоянии, что без радикальных реформ не протянет до парламентских или президентских выборов. Если она не сможет провести серьезной модернизации, то потеряет контроль над государством, а на его место придет другая политическая система, лучше приспособленная, хотя вовсе не обязательно более либеральная.

В полемику с Петровым вступил Иван Преображенский, который подчеркнул, что в России мы не имеем дело с консерватизмом, понимаемым как привязанность к традиционным ценностям, а со значительными изменениями по сравнению с последним двадцатилетием.

Для современного российского общества православие не является традиционной ценностью. Изменением также является отход от традиционной либеральной риторики или либеральных реформ.

«Я согласен с тем, что невозможно воссоздать СССР и никто не собирается строить Советский Союз, но нельзя рассматривать проект Таможенного союза как попытку постсоветской консервации. Если СНГ было консервацией постсоветского пространства, то Таможенный союз – явление новое», – заявил Преображенский.

Он согласился с тем, что эффективность власти уменьшается и не известно, какова будет последующая: лучше или хуже. «Но я не вижу возможности либерального выхода из ситуации.

Я не вижу в молодом поколении, которое отодвинет нас от власти, ни желания, ни – что еще более важно – внутренней потребности возвращения к либеральным реформам. Либеральный поворот может произойти только в случае крупного политического или экономического катаклизма», – подытожил публицист.

Сергей Уткин возразил против использования терминологии, отсылающей к Сталину или ССССР. «Мы живем в совершенно другой вселенной», – подчеркнул он, выдвигая предположение, что такие определения, как «Сталин Light» или «ресоветизация» рассчитаны на привлечение интереса.

Он также не согласился с оценкой, что нынешняя система в России не дотянет до 2016-2018 гг. без реформ. «Я не понимаю механизма, как она могла бы не дотянуть», – отметил Уткин.

По его мнению, все рассказы о крахе режима или досрочных выборах – самообман оппозиции. Уткин упрекнул Петрова в том, что тот в своем анализе опирался на представления о российском обществе 90-х гг., тогда как оно изменилось и продолжает меняться.

По его мнению, ожидания, что через 10 лет, в конце очередного выборного цикла, произойдут значительные перемены политической системы, а общество будет готово к тому, чтобы принять основы либеральной демократии, – вполне обоснованы.

Петров, защищая название сценария «Сталин-Light», указал на несколько черт, дающих основание к подобного рода сравнению. Прежде всего – это номенклатурная система, в которой механизм смены элит не основывается на конкуренции, а на ручном управлении.

Кроме этого, он упомянул изолирование оппозиции, возвращение к корпоративному государству и ослабление партийной системы (в т. ч. партии власти), агрессивную антизападную пропаганду, стигматизацию неправительственных организаций в качестве иностранных агентов, а также сотворение «отца народов», который все объясняет, от истории до идеологии. «Этот сценарий абсолютно невозможно реализовать, это движение в тупик, и поэтому он очень быстро прекратится по объективным причинам», – подытожил Петров.

Александр Бикбов заявил, что альтернатива между авторитаризмом и либеральным государством – недостаточна для описания ситуации в России или в европейских странах. «Целый ряд реформ в Польше, в России, во Франции или Италии проходит по неолиберальному сценарию, в котором странным образом переплетаются либеральная и авторитарная логика», – заявил социолог.

Речь идет не об авторитарном подчинении безвольной массы, а о создании сообщества с ограниченными полномочиями, самофинансирующего социальную сферу, принимающего участие в каком-то смысле либеральных схемах.

В России во всех сферах мы сейчас наблюдаем эту сложную и противоречивую ситуацию, а примером столкновения тенденций может служить предложение по приватизации Сибири, которое недавно прозвучало в правительственных кругах одновременно с запретом для чиновников иметь счета в зарубежных банках.

По мнению Петрова, речь не идет о неолиберализме, передаче полномочий «каким-то муниципальным сообществам», а о желании избавиться от бюджетных задолженностей.

Профессор определил систему как «постмодернистскую», такую, в которой всё сваливают в одну кучу.
По его мнению, лучшей иллюстрацией этому может служить недавнее возвращение звания Герой труда, медаль которого выглядит как во времена СССР, только вместо серпа и молота – двуглавый орел.

Это, согласно его теории, является попыткой объединения крайних и взаимоисключающих противоположностей, в случае, если тактически это кажется оправданным. По мнению Петрова, подобная попытка обречена на провал.

Петров заявил, что современная система – паразитирующая в том смысле, что в большой степени эксплуатирует остатки советской инфраструктуры, но не воссоздает ее; это касается производственной и социальной инфраструктуры, человеческого капитала. «Все это быстро закончится и закончится неожиданно, поскольку это не эволюция, это будет падение», – предостерегал социолог.

Александр Смоляр обратил внимание на то, что при анализе развития России и ее шансов апеллируют к далекой истории, как например в тезисах о рабской природе русских, и совсем не говорят о советском наследии, реакцией на которое в каждом обществе был бы консерватизм, понимаемый как нежелание перемен.

«Я не считаю, что это стало бы причиной оправдания чего-либо, но я хотел бы услышать это как элемент анализа», – заявил Смоляр, приводя в пример Германию, современную кризисную стратегию которой он объясняет аргументом 20-х гг. – боязнью гиперинфляции и ее последствиями для политической динамики.

«История – одно из средств, при помощи которых власти пытаются мобилизовать своих пассивных пособников», – ответила Любовь Биссон.

Ее также используют как фактор формирования цельной идентичности, свидетельством чего являются идущие с недавнего времени споры вокруг преподавания истории в школе и введения единого учебника. Вопрос осложняет нерешенная проблема, к какому историческому наследию отсылает современное государство.

Отсутствует – так же, как и в Польше – миф об истоках современной России, который власть пытается создать искусственно, оперируя, с одной стороны, событиями 90-х гг., а с другой – Великой Отечественной войной. Екатерина Кузнецова назвала российскую историческую политику «крайне истеричной». Она отметила, что попытки заигрывания с историей предпринимаются тогда, когда нет никакой идеи, которую можно было бы предложить обществу в качестве источника мобилизации.

Апеллируя к проблеме «заржавевшего поколенческого лифта», Александр Смоляр подчеркнул, что это не только российская специфика. 90-е гг., как он отметил, были исключительным периодом в посткоммунистическом мире, в котором продвижение поколения, которое сейчас блокирует путь своим преемникам, было зачастую неоправданно стремительным и незаслуженным.

По мнению Ивана Преображенского, преграждение пути молодым поколениям – хроническая болезнь смены политических элит в России, что можно было также наблюдать в 60-х гг.

По мнению публициста, поколение, которое вступало в 90-х гг., уже потерянное, потому что их предшественники добровольно не хотят уходить со сцены, не только политической. Кроме того, молодое поколение менее многочисленно и не будет в состоянии полностью заменить старшего.

С точки зрения демографии, если исключить все другие факторы, перемены возможны самое раннее через 30 лет, когда очередное поколение будет принимать власть от поколения Путина или, скорее, Медведева.

Обращаясь к вопросу о роли политических элит, которые могли бы поддержать молодежь, Сергей Уткин обратил внимание на то, насколько трудно заручиться их поддержкой для новых политических инициатив, что можно наблюдать в Интернете.

Когда новую партию основывают люди малоизвестные, их упрекают в отсутствии опыта, а опытным политикам не доверяют вне зависимости от программы, потому что считается, что они доказали свою несостоятельность, если речь идет о реальных действиях.

Однако Уткин не согласился с предположением Лукаша Павловского, что условиям, позволяющим обойти этот парадокс, мог бы удовлетворять Михаил Ходорковский. «Часть оппозиции связывает с Ходорковским подобные надежды, – признал Уткин, – но для общества он является очередным олигархом, оторванным от жизни простых россиян».

Екатерина Кузнецова указала на отсутствие движущей идейной силы в обществе. Такой, какая существовала в Восточной Европе и в Польше, что, по ее мнению, частично приводит к тому, что среди российской интеллигенции царят пессимизм и дезориентация.

В других странах, если политическая сфера замыкается, то социальная энергия находит выход в экономике, а в России нет выхода энергии и в обществе царит стагнация.

По мнению политолога, в России неолиберальная идея так и не была реализована, поскольку российская экономика, хотя и является рыночной, но при этом неконкурентноспособна. «Закрытая политика, социальная сфера и экономика. Только высвобождение частной инициативы на любом уровне, даже ползающего муравья, может дать стране какой-то стимул, движение», – заявила Кузнецова.

Наталья Бурлинова напомнила о существовании той части российского общества, которая признает необходимость перемен, но не столь радикальных, как предлагают представители либеральной группы.

По ее мнению, ключевое различие между сторонниками Путина и последователями либерализма, состоит в предлагаемой форме реализации реформ: «прямо сейчас, или все-таки постепенно, о чем, несмотря ни на что, говорит Путин».

На вопрос Михала Шулджинского, принимается ли вообще в России в расчет европейское общественное мнение, Бурлинова заявила, что ни Путина, ни политические элиты в России «принципиально не волнует» то, что о них думают в Европе.

По ее мнению, современные статьи о России в западной прессе, по большому счету, не отличаются от статей времен крымской войны. «Мы к этому привыкли и никого это особенно не волнует», – заявила политолог.

Лешек Яжджевский говорил о том, была бы демократическая Россия не только нестабильной, но также более опасной, а также о том, какие угрозы несла бы за собой слабая Россия. По его мнению, лучшим решением стало бы правовое государство, что кажется более реальным на практике, чем демократизация.

«Есть ли какие-то акторы, например, олигархи, которые в состоянии повлиять на то, чтобы государство оставалось недемократическим, если мы говорим о селекции власти, но чтобы определенные правила соблюдались?», – задавался вопросом эксперт.

По мнению Петрова, нет серьезных оснований считать, что среди экономических игроков произойдут какие-либо изменения. Они слишком заинтересованы в сохранении ситуации и «рыбалке в мутной воде», а не в переходе на свободную конкуренцию.

Подводя итог дискуссии, Петров обосновал свою точку зрения, что система не доживет до 2016-2018 гг., перечисляя вызовы, «перед которыми страна стоит и ничего не делает». Это: Кавказ, который может взорваться в любой момент; технологическая структура, угрожающая технологической катастрофой большого радиуса действия; колоссальная неэффективность управления, когда любой локальный управленческий кризис может разрастись в масштабы всей страны, поскольку власти на всех уровнях – крайне непрофессиональны или безответственны, а решения принимаются только на самом верху.

Возможное развития ситуации, по мнению профессора, – эволюция. «Политические протесты подтолкнули эволюцию, а затем главным инструментом ее реализации станут политические элиты, которые по причине инстинкта самосохранения, а не для блага страны, начнут укреплять институции (государства), чтобы пережить уход Путина, который рано или поздно неизбежен. И поэтому я сохраняю оптимизм», – заявил Петров.

Опыт «Солидарности» – социальные движения и политика

По мнению Смоляра, «Солидарность» сыграла фундаментальную роль в Польше, с тем, что вопреки замыслам ее создателей, она стала акушеркой капиталистических перемен, растеряв многое из своей первоначальной утопии. Смоляр также выразил уверенность, что со временем «Солидарность» станет основополагающим мифом демократической Польши.

Участники дискуссии подчеркивали, что тоска по чувству общности времен «Солидарности» возвращается в таких ситуациях, как смоленская трагедия. Российские политологи удивлялись, что события минувших лет настолько актуальны для поляков, а некоторые предостерегали от попыток мумификации «Солидарности».

По словам Смоляра, «Солидарность» была движением, до тех пор неизвестным в истории. Насчитывая 10 млн членов, она, по сути, представляла собой организацию польского народа; это было одновременно движение профсоюзное, масштабное социальное и политическое.

Он отметил, что Ядвига Станишкис определила «Солидарность» как самоограничивающуюся революцию. Несмотря на то, что это было политическое движение к демократии и национальное к суверенитету, об этом не говорилось вслух из опасений повторения событий 1956 года в Венгрии или 1968 года в Чехословакии.

Существенным было религиозное измерение «Солидарности» – значение иконографики, присутствие ксендзов на забастовках. Это был пик влияния Католической церкви в Польше. «Солидарность» была также существенным модернизационным движением, от скрытой идеи рыночного социализма до полного капитализма. Движение пережило множество фаз: 1980-1981 гг. – фаза великой «Солидарности», «движение с революционным потенциалом без революционных последствий», – отметил Смоляр. Затем были годы подполья и гибернации, когда рабочее движение превратилось в движение интеллигенции, вплоть до появления новой структуры гражданских движений, конкурирующих с «Солидарностью» на выборах 1989 года. Тогда произошел классовый раскол – отделение политического измерения от солидарностного.

1989 год – это «революционные последствия без революционного движения» – выдвигаемые элитой требования перемен, хотя непредсказуемые в столь радикальной форме. Смоляр отметил, что вместе с изменением Польши «Солидарность» уходит со сцены, теряет интеллектуальную элиту, которая переходит в политику.

Не случайно их место занимает «вторая бригада» родом из правых сил, и не находит места в первых политических рядах. Наступает двойное перерождение «Солидарности»: персональное и идейное, поскольку новые люди предлагают альтернативу леволиберальным элитам из фазы революции и гибернации. С этого времени «Солидарность» склоняется, скорее, в правую сторону, чем в левую.

Это была революция без революции, «революция light», – подытожил председатель Фонда Батория.
По его мнению, определенные опасения революции есть и сейчас, в т. ч. такие компоненты, как раскол утопии «Солидарности» и легкость обвинений в измене.

В элитах «Солидарности» все еще жива мечта о политике того периода синтеза, когда политика объединялась с понятиями профсоюза и народа. После 1989 года «Солидарность» быстро теряла поддержку (сегодня в ней 600 тыс. членов), политическое влияние, довольно значимое религиозное измерение, и теперь не имеет ничего общего с исторической «Солидарностью» начала 90-х гг.

«Солидарность» уничтожила собственную социальную базу, поддержав радикальную программу реформ, подразумевающих ликвидацию крупных промышленных предприятий. Согласно оценке Смоляра, «“Солидарность” ликвидируется из-за чувства миссии: общенациональной и общемодернизационной, она совершает социальное харакири».

К тому же, это идейное поражение, поскольку идеи «Солидарности» были близки социалистическим. «Солидарность» не могла выжить, поскольку не допускала возможности модернизации. Как движение солидарности – коллективистское, социалистическое, эгалитарное, оно должно было столкнуться с либеральной программой коллективного избавления посредством индивидуальных карьер.

Смоляр считает, что причины, по которым было возможно образование «Солидарности», следует искать в повстанческих традициях Польши XIX века и в рабочих движениях ПНР.

Отрицательный опыт Варшавского восстания укоренил культуру мирных перемен в доминирующих элитах «Солидарности», а Польша – гомогенная страна с точки зрения нации, культуры, религии и языка, поэтому в ней нет конфликтов, выступающих во многих посткоммунистических странах.

Польшу также выделяет роль, которую играет Католическая церковь и традиция ее связи с народом. Однако, по мнению председателя Фонда Батория, «проблема Костела – это проблема функционирования в демократии институции, которая по сути фундаментально недемократична». «Это возможно, но крайне конфликтогенно», – считает Смоляр.

Существенной в Польше стало также исключительно высокое качество элит после 1989 года на фоне других посткоммунистических стран, что объяснялось в т. ч. постоянной аккумуляцией оппозиционного опыта.

Кроме того, Польша была «самым либеральным бараком» в социалистическом лагере. Она проходила различные оппозиционные фазы, сначала ревизионистскую, заключающуюся в вере в то, что коммунизм можно изменить изнутри. В 60-х гг. это была вера в экономические реформы, которые должны были повлиять на политику.

В начале 70-х гг. – убеждение в том, что экономическая зависимость от Запада повлияет на внутреннюю эволюцию. «Солидарность», а до этого демократическая оппозиция, – это последняя фаза, опирающаяся на миф гражданского общества, то есть нацеленная не на конфронтацию с властью, а на формирование островков независимости. «Это гражданское общество было мифом, необыкновенно сильным, заразившим весь мир», – заявил Смоляр.

Тема гражданского общества, так же, как и прав человека, распространилась по всему миру в ситуации кризиса левых идеологий. Однако в Польше времен «Солидарности» не было полнокровного гражданского общества, оно было сведено к минимуму – «гражданское общество сопротивления, формировавшееся против коммунистической власти». Когда это закончилось, это стало концом и для «Солидарности». Началось строительство гражданского общества.

Сравнивая ситуацию с Россией, Смоляр подчеркнул, что в Польше не было такой травмы и страха перед коммунизмом. По его мнению, травма десятков миллионов уничтоженных в Советском Союзе, оказывает большое значение для возможных перемен в России. Огромной разницей была также близость надежд, то есть Запада – ведь перемены тем эффективнее, чем ближе страна находится к глобальным рынкам. В России не было национал-освободительного измерения, она не могла учить ни языку национального мифа, ни социального мифа, потому что нужно было строить капитализм. В исторической перспективе России должно быть сложнее по причине ее гетерогенности. Учитывая этот факт, ее путь не очевиден. «Коммунизм в российском государстве пустил корни значительно глубже, Запад был значительно дальше, а Россия намного больше, поэтому это не могло стать источником надежд», – подытожил Смоляр.

Каролина Вигура говорила о том, могла бы «Солидарность» в реальных политических категориях служить основополагающему мифу – как мечта о возможности диалога и плюрализме. Она выдвинула предположение, что зачастую бурная дискуссия о «Солидарности» в Польше мотивирована утопическими ожиданиями субполитической сообщности. По ее мнению, движение «Солидарности» не могло продержаться, поскольку солидарность в социальном смысле не может существовать без угрозы, которая придает стимул мобилизации. Как тоску поляков по мобилизационному стимулу и выражение срочной потребности в чувстве общности, а также субполитической солидарности, Вигура интерпретировала реакции после смоленской трагедии.

С оценкой того, что траур после Смоленска связан с потребностью в солидарности, согласился Павел Марчевский. Он обратил внимание на отсутствие государственно созидательной мысли в «Солидарности», без которой она не могла из социального подъема превратиться в системное предложение.

По его мнению, не было создано предложение социальной модели создания государства-покровителя. «Солидарность» также не приняла в свои руки государства ни символически, ни институционально. Реформы проводились элитами.

Доминика Козловская отметила, что в религиозных описаниях опыта «Солидарности» появляются понятия чуда, религиозных уз, единения, а тоска по тому единению возвращается – будь то кончина Иоанна Павла II или смоленская катастрофа. Она также заявила, что опыт периода, последовавшего за 1989 годом, не должен служить фундаментальным элементом мифа «Солидарности».

Исследования Алена Турена показали, что после моральной мобилизации общества всплыли барьеры и различия, в т. ч. антисемитизм и крайние проявления национализма. Присутствовавшие всегда, о чем свидетельствует хотя бы 1968 год, в «карнавале “Солидарности”» они жили под прикрытием совместных действий.

Создание положительных образов, которые были бы в состоянии, преодолев барьеры, повести за собой общество, – задача необычайно сложная. Козловская отметила, что на данный момент миф отсутствует, хотя, на самом деле, их два: для части общества важным является опыт Круглого стола и диалога, а для другой части – это гнилой компромисс, на котором невозможно строить мифологического единства. Вигура добавила, что существует принципиальная разница между политиками, верящими в существование основополагающего мифа, и теми, которые всегда стремятся вернуться к революционному моменту.

Лешек Яжджевский напомнил дискутантам о том, что время «Солидарности» когда-то называли первым Сеймом Польской Республики, поскольку социальные движения развиваются в обществах, в которых манифестация определенных интересов невозможна, и в определенном смысле они представляют собой заместительную политику. Но когда политика возвращается в нормальное русло, национальное единство удержать невозможно.

По мнению Яжджевского, своему мифу «Солидарность» обязана военному положению, который брутально прервал ее существование. Не известно, что бы произошло, если бы она продолжала действовать дальше. Генерал Ярузельский «спас миф “Солидарности”» – признал публицист. Согласно его точке зрения, миф «Солидарности» вреден, поскольку она, хотя и была плюралистической, но требовала коллективистских установок, национального единства, как во время каждой борьбы за свободу.

А это, – по словам Яжджевского, – вредно в период, когда свобода состоялась, поскольку свобода требует признания плюрализма, согласия с тем, что понятие «поляк» не означает автоматического апеллирования к одним и тем же символам и признания того, что национальное единство нерушимо.

Михал Сутовский отметил, что миф «Солидарности» был крайне привлекателен для заграницы; он пользовался поддержкой всех – от Рейгана до французских троцкистов, потому что давал надежду также социальным движениям и некоторым представителям левых сил на Западе, разочарованным государственным социализмом и осознающим отход капитализма от модели государства-покровителя.

Привлекательным как для поляков, так и для Запада было чувство солидарности между людьми, взаимозависимости, единства, предполагающего множественность и разнородность, однако отход интеллигенции от широкой социальной мобильности в «Солидарности» привел к исчезновению утопического мышления.

По мнению Сутовского, несмотря на то, что восхищение Запада «Солидарностью» объяснялось историческим контекстом, сейчас поляки в определенном смысле находятся в похожей ситуации, в которой был Запад в 1980 году – по причине экономического кризиса и кризиса мышления о будущем капитализма.

«Это было чудо. Чудо единения всегда остается чудом», – заявил Михал Лучевский. Исключительность «Солидарности» состояла, по его мнению, в соединении четырех элементов: народа, демократии, независимости и религии. «После 1989 года каждый берет из этого то, что хочет. И этот конгломерат будет разрушен», – предположил эксперт. По его мнению, «Солидарность» решила парадокс социального движения – она была разнородным массовым движением и не теряла морального капитала, который гарантировала религия.

Российские участники дискуссии выразили удивление, что для их польских коллег события 20-30-летней давности все еще настолько живы. «Для нашего поколения это историческая тема, не очень актуальная», – отметила Екатерина Кузнецова. Александр Бикбов счел, что постоянное обращение к событиям и интеллектуалам «Солидарности» свидетельствует о том, что ритм перемен в польском обществе медленнее, чем в российском.

В России никто не вспоминает политических «пророков» перестройки и, по его мнению, речь здесь не идет о консерватизме или авторитаризме в России, а о том, что капитализм так быстро и решительно завоевал социальные структуры, что для российских экспертов опыт 30-летней давности не имеет практически ничего общего с современностью. В Польше произошло замедление движение капитализма, поэтому редукция хронологического горизонта так и не произошла.

Иван Преображенский предостерег перед попытками мумификации «Солидарности», которые он связывает с поиском идентичности в современной Польше. «Несмотря на то, что все в дискуссии говорят, что “Солидарности” нет, она живет, если вы так активно обсуждаете ее в Польше», – заявил Преображенский.

Однако все попытки ее формализации и превращения в идеологическую систему, которую Польша начнет экспортировать прежде всего на восток, – это путь к мумификации «Солидарности» и прижизненная ссылка в музей. Преображенский считает, что актуальность идей «Солидарности» для современной России после событий 2011-2012 гг. серьезно спала.

Из оппозиционного дискурса исчезает тема Круглого стола, потому что власти нацелены на радикализацию и отказываются от идей соглашения с оппозицией. Даже сама организация в таком масштабе, как в Польше, сейчас в России невозможна. Вполне можно допустить, что идея вновь станет актуальной, когда появятся новые явления или ведущая протестная группа осознает необходимость защиты не только своих, но и более широких социальных интересов.

Все опросы общественного мнения показывают, что российское общество находит свою идентичность не в периоде перестройки, а в победе во Второй мировой войне, и именно на этом базируется.

По мнению Сергея Уткина, ситуация прямо противоположная, чем та, которую представил Бикбов. Россия еще не дошла до момента общественных перемен, которые Польша прошла во время «Солидарности». Перестройка представляла собой отход от социалистической системы, но отличалась от «Солидарности». Чувство солидарности многие россияне испытали, участвуя в выборах и митингах в Москве, но оно встретилось с молчаливым безразличием регионов.

По словам Уткина, ситуация не изменится, пока регионы будут пассивно реагировать на импульс из Москвы. Одновременно он отметил, что так будет как минимум до выборов.

В рассуждениях о развитии ситуации после демонстраций в России рассматривали вариант Круглого стола, но апеллировали, скорее, не к польскому, а к испанскому опыту – к «Пакту Монклоа».

Кузнецова сравнила президентские выборы в Польше в 1995 году и в России в 1996 году и напомнила, что в Польше выиграл Александр Квасьневский, тогда как в России лидер коммунистов Геннадий Зюганов проиграл Борису Ельцину несмотря на перевес в опросах общественного мнения.

Политолог задала вопрос, как объяснить, почему польское общество отважилось на этот шаг, а российское не смогло? По ее мнению, для России это был фундаментальный выбор, возможно, лежащий в основе множества современных проблем. Уткин не согласился с Кузнецовой, что в 1996 году Россия потеряла шанс, чтобы осознать, что оппозиция может прийти к власти. Согласно его точке зрения, существует огромная разница между Квасьневским и Зюгановым, к партии которого полностью подходит определение «сталинская». Общество, может, и не боялось Зюганова, но элиты опасались, что он вернет страну в советские времена. Уткин считает, что сравнение с Квасьневским показывает, насколько различными были стадии развития России и Польши в то время.

«“Солидарность” настолько живая тема, потому что она лежала у основ», – ответил Александр Смоляр.

По словам председателя Фонда Батория, перестройка не вызывает эмоций, потому что она была концом, принадлежит к другой эпохе и ассоциируется с отрицательным опытом. «Солидарность» – начало мира, в котором мы живем, мы дискутируем о ней до сих пор так же, как французы о Французской революции.

Он выразил уверенность, что «Солидарность» превратится в основополагающий миф современной Польши, когда поляки избавятся от конфликтов, уходящих корнями в те времена, – «Солидарность» наряду с 1989 годом вписывается в общий процесс и фундаментальный момент. Единственный чистый момент – это 1981 год.

Исследования Турена показывают, что потом наступила деградация, которая была вызвана нарастающей фрустрацией, связанной с чувством отсутствия перспектив.

Обращаясь к сравнению чувства единства времен «Солидарности» и после смоленской катастрофы, Александр Смоляр напомнил, что оно всегда связано с революционной или военной ситуацией. Отсюда ностальгия участников революции или войны, которые не могут обрести этого чувства в обычной жизни. Это очередная причина, по которой «Солидарность» в России невозможна – трудно себе представить военную или революционную ситуацию в этой стране.

Смоляр подтвердил, что на Западе с «Солидарностью» себя отождествляли крайне противоположные движения – во Франции это были, например, католики и левые, которые переживали кризис. «Это была попытка обретения новой идеологии в момент смерти старой», – отметил он. «Солидарность» дала этой идеологии необходимые элементы, например, возродилось гражданское общество, затем права человека.

Председатель Фонда Батория отметил, что Франсуа Фюре и Эммануэль Левинас утверждали: поляки «убили время», поскольку «коммунизм был последним воплощением нерелигиозного мышления, которое давало картину мира, а этому в каком-то смысле пришел конец в 1989 году, нет даже утопии».

Он подчеркнул, что в обществе существует потребность не в массовой утопии, а в массовом проекте, единых представлениях – хотя бы даже о будущем, как в Америке, где индивидуализм объединяется с мифом Французской революции. «Революционная мифология вовсе не должна отвергать индивидуалистский проект, если она – часть прошлого, а не утопических представлений о будущем», – считает Смоляр.

По его мнению, в России нет будущего для такого движения как «Солидарность» по многим причинам. Фундаментальной проблемой России Смоляр считает преодоление наследия перманентной гражданской войны, какой был Советский Союз. «Я не верю в то, что опыт 80 лет истории можно так быстро преодолеть. Можно пытаться его забыть, но это всего лишь неудачная попытка, это вернется.

В следующем поколении, которое уже не будет бояться» и сможет «признать проблему ответственности за прадедов», – сказал он. По его мнению, голосование за Зюганова было вызвано страхом перемен, объясняющимся трагической историей, но никто не опасался, что он вернет коммунизм.

Смоляр не согласился с оценками, что Зюганова выбрали бы президентом, если бы не предвыборные махинации Ельцина и помощь крупного капитала. Согласно его точке зрения, ситуация в Польше в 1995 году была совершенно другой, поскольку Квасьневский был «оппортунистом, а на самом деле либералом», к коммунизму которого никто не относился всерьез. Никто не боялся, по крайней мере за свою жизнь, поскольку в Польше с середины 50-х гг. не было кровавого режима.

Смоляр сослался на опасения Лучевского, что после 1989 года Католическая церковь стала козлом отпущения.

По словам Лучевского, демократия полна недемократических институций, начиная с государства, учреждений и партии. По мнению Смоляра, такое мышление нельзя распространять на Костел.

«Костел не имеет к этому отношения, он представляет нерушимые ценности, а политики – оппортунисты», – заключил он. «Недемократичность» в демократии – это относительные величины, Костел не может стоять на таких позициях.

«Это было чудо, конечно, чудо», – подтвердил Смоляр мнение Лучевского. Он напомнил, что такое же мнение в частном разговоре выразил Адам Михник.
«Это результат возникновения определенных положительных (…) исторических фактов, которых никто не мог предвидеть и никто не в состоянии ограничить», – сказал Смоляр. Он отметил, что возвращения к утопическому мышлению сейчас не наблюдается, однако оно может вернуться при других обстоятельствах.

«Я сам скучаю по временам, когда жизнь была проще и мыслить было легче, потому что можно было сопоставить ценности с реальностью, – признался председатель Фонда Батория, – но это не работает (такое мышление), поскольку это тоже элемент утопии».

[1] «Радио Мария» – польская католическая радиостанция крайне консервативного толка.

Перевела Полина Юстова

by-sa-km